В который раз прибыв в Казань с тем, чтобы отчитаться перед этим буйным дурачком, он решил немного расслабиться. Была бы его воля, он зашел к этому молодому графу, оставил у него бумаги и в тот же день отправился бы обратно — в Санкт-Петербург.

А лучше бы вообще — по почте.

Все равно этот малолетка ничего не соображал в бумагах и охотно проглатывала ту муть, что он ему скармливал. Раз за разом. Так и зачем страдать со всеми этими поездками?

Впрочем, быстро не получилось.

В особняке у мадам Юшковой сообщили, что Лев Николаевич уже третий день пропадает в университете. Там же и ночует. Опыты там какие-то. Обещал, что еще пару дней и освободится.

Стряпчий пожал плечами.

Поблагодарил за сведения и решил, что нет худа без добра. Тем более что глупый мальчишка в последнем своем письме нахваливал элитный бордель с поэтичным названием «Ля Мур». Прямо рядом с Гостиным двором. Он писал о том, что и кондомы туда отгружает, и лекаря дежурного нанял, чтобы персонально за девочками присматривал, и какие-то новые услуги там оказывают… массаж даже какой-то…

Почему не заглянуть, раз такое дело?

Зашел.

И закрутилось, да так, что не заметил, как задремал. Очнулся же уже привязанный к какому-то стулу, с кляпом во рту и мешком на голове. Вон — мычи не мычи — толку никакого. Он уже часа два пытался. Но ничего не происходило. А вокруг была тишина.

Наконец, раздались какие-то шаги и, как ему показалось, знакомые.

Некто подошел.

Остановился прямо перед ним и почти сразу сдернул с головы мешок. От чего яркий свет ударил стряпчему в глаза. Больно так. Сколько же он пробыл в темноте?

— Живой. Это хорошо. — прозвучал голос Льва Николаевича. — Было бы так жаль с вами не попрощаться.

— М-м-м-м… — попытался что-то сказать стряпчий.

— Вам тоже нравится этот кляп? Костяной шарик и кожаный ремешок. Отличная вещь!

— М-м-м-м!

— Нет, ну, право слово, я не мог с вами иначе поступить. Поначалу, правда, думал вырвать лживый язык. Но сдержался. Это слишком не продуктивно. — произнес Толстой, завершая надевать кожаный фартук и большие перчатки.

После чего подошел к столу, на котором лежали всякое такое жуткое, вроде секатора для веток, небольшой пилы и прочих прелестей.

— Паяльник! — произнес он, поднимая со стола здоровенный молотковый вариант этого инструмента. Беспроводной, разумеется. У такого обычно отдельно головку разогревают, а потом на тепловой инерции проводят пайку. — Вам нравится?

— М-м-м.

— Да? Мне, признаться, тоже. Понимаете, в нашем деле куда лучше пригодился бы стержневой паяльник с электрическим нагревом. Очень, знаете ли, практичная модель. Вставляешь такой в задницу и подаешь напряжение, приглядывая за тем, чтобы не передержать и не сварить человека заживо, а просто ошпарить побольнее. Таким же… таким только кожные покровы прижигать, что варварство.

Лев Николаевича повернулся к Виссариону Прокофьевичу.

Бледному.

Вспотевшему. Вон на лбу капельки пота.

— Ведь это трагедия. Настоящая трагедия. Это убожество даже в задницу не запихнуть, не разодрав ее совершенно. Грубо… очень грубо. Пытки же это искусство.

— М-м-м-м-м-м!

— Но кто я такой, чтобы отказывать вам в просьбе? — усмехнулся Толстой, по-своему истолковав это мычание.

После чего подошел к горелке и поджег ее.

Вспыхнул огонек.

Граф чуть-чуть покачал ногой меха, стоящие внизу. И пламя быстро разгорелось. Отчего связанный размычался с явными нотками отчаяния. Лев же положил головку паяльника в пламя и повернулся к нему.

— Никакой культуры, согласен. Ну разве так можно работать? Впрочем, можно будет попробовать что-то изобразить и на таком примитивном уровне.