– Как ты? – спросила она.

Асагао пока смотрел только на горизонт.

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Твои раны?

– Нормально. – Это было правдой. – А твои?

– Ичи не сломал мне ни одной кости, – прозвучало глухо. – Юши… твой дядя не дал мне удариться о скалы, когда мы падали. Можно сказать, мне повезло.

«Хоть в чем-то». Асагао закусил губу, и тут Окида оглушила его, закончив:

– А ты меня даже не проклял. Просто молчишь.

Асагао закрыл глаза, облизнул соленые от океанского ветра губы. Она правда думала о нем подобное?

– За что мне тебя проклинать? – выдохнул он. – Скорее уж себя. Но если ты так решила там, когда мы летели, то мне остается попросить прощения. Пожалуйста, помни: ты… не виновата.

Ему потребовалось много усилий, чтобы в рассудке робкими зелеными побегами проросли эти слова. В пещере, когда она только очнулась, хотелось убить ее – или хотя бы на нее закричать. Тогда правда – о том, что она делала с обезумевшим дядей Юши, сколько всего собиралась сделать, – была главным, от нее не получалось закрыться. Но прошло совсем немного, и стало понятно другое. Винить нужно себя.

Он слепо верил в то, во что тетя научила верить.

Он придумал весь план – и убедил отца рискнуть.

Он отправил Окиду к тому, кто уже был сломан. Так мог ли он теперь винить ее в том, что она тоже сломалась?

– А кто виноват? – тускло спросила Окида. Швырнув еще камень, Асагао наконец посмотрел ей в глаза, но сказать ничего не успел. – Нет. Даже не думай, детеныш. Ты…

– Не называй меня так, еще раз прошу, – тихо оборвал он. – Не потому, что я таю на тебя злобу. Потому что я устал, как дети не устают.

Она кивнула, неуверенно протянула руку, и он не стал отстраняться. Легкие пальцы провели по его волосам раз, другой, приглаживая их, а потом ладонь просто опустилась на макушку.

– Что ты будешь теперь делать, кстати? – спросила Окида.

Асагао впервые смог улыбнуться ей по-настоящему.

– Знаешь, мне нужна проветренная голова. Наверное, я отправлюсь в паломничество на полуостров Святой горы. Повидаю дедушку и бабушку. Расскажу про все, что у нас произошло.

Удивительно, но мысль пришла только сейчас, когда он чувствовал Окидину руку на волосах. А ведь почему бы нет? Правило Двадцати Лет не обязывало правителей, чей срок на троне кончился, уезжать к подножью Горы и селиться там в маленьких чистых домах, но многие делали это – ехали «отдохнуть» и оставались до смерти. В какой-то степени это было самое мудрое и безопасное решение, ведь, передав корону, правитель больше не мог вмешиваться в дела страны: молния тут же убивала его. А за вмешательство, особенно в тревожные времена, сойти могло что угодно. Поэтому хорошо, что бабушка с дедушкой не возвращались ни разу – как выбрали себе один из этих загадочных, никем не возведенных домов, так и остались. Делали вино, выращивали оливы и кур, руки их были грубыми, как у простолюдинов, а лица обветренными и улыбчивыми, но отрешенными. Асагао видел их лишь в ежегодные паломничества, когда власти и жрецы каждой страны привозили на полуостров богатые дары и проводили обряды.

– А что будешь делать ты? – тихо спросил он, кидая в воду еще камень. Окида молчала. – Не решила?

– Решила, – медленно ответила она. Асагао протянул ей один из камней. Она не взяла.

– И что?

Она потрепала его по волосам.