Ичи осторожно взял ее за руку, коснулся пальцами метки-стрелы, почувствовав, как стучит под ней кровь. От рисунка пошел легкий оранжевый свет. Баку-тай смотрели, но не вмешивались. Джуни улыбнулась.

– У вас есть время передумать, пока я не вернусь, – мягко произнес Ичи, отступая. – И в этом не будет ничего страшного. Я жил без гасителя всю жизнь и еще проживу, просто зная, что у меня есть такой славный новый друг, как вы.

– Возвращайтесь, – только и ответила Джуни, но, когда Ичи уже шел к воротам, добавила: – Скорее.

Воины пропустили его, в их взглядах не читалось ни враждебности, ни даже удивления. Запоздало Ичи вспомнил, о чем слышал, и стало чуть легче: принцесса довольно влюбчива. Что ж… значит, вероятно, правда передумает. И не будет страдать, даже если он правда – как думал поначалу – уйдет странствовать, вернется в то, из чего его выдернула встреча с Окидой.

Вот только было одно «но». С дружбой принцессы или без, но Ичи вовсе не хотелось уходить. Впервые за пять лет он понял, что не против остаться.

И отпустить ее из своего океана.

– Не верю, что за нее даже не отомстить. Никогда этого не приму.

Мэзеки кинул очередной камень в океан. Асагао посмотрел на его бледный профиль, почувствовал усталый холод от болезненной синевы его взгляда, зябко повел плечами. Оказалось, что за долгие месяцы он привык воспринимать это лицо как свое и теперь с трудом свыкался с фактом: перед ним не зеркало. Перед ним другой человек, и ему было больно все это время.

– Получается… – прозвучало хрипло, как-то неловко, – дядя отомстил. Да?

– А кто отомстит за дядю? – Мэзеки зажмурился и завел за ухо растрепанную ветром прядь.

Ответить было нечего. Они замолчали.

Океан рокотал у ног: они сели почти там, где волны лизали смешанную с песком гальку. Самые любопытные норовили пощекотать их, но ощутить это через плотные подошвы было невозможно. Когда Асагао смотрел на волны, он вспоминал верных псов Кацуо, но тут же спохватывался: тяжело, не надо. А вот подарить щенков, которых его новые люди смогут выучить… да, стоит напомнить отцу закупить щенков или взять это на себя.

Асагао обернулся на громаду Красного дворца и резко понял, что не хочет возвращаться, хотя продрог за этот час. Вроде они с Мэзеки собирались подышать воздухом немного, доктор сказал, что такое дыхание будет полезно ранам Асагао и смягчит кашель, отголосок затяжной болезни. Но если телу и вправду становилось легче, то сердце только тяжелело.

– Я делал все, что мог, – наконец вытолкнул Асагао слова изо рта. Они ощущались как камни. – Мне жаль, что так долго, и мне жаль, что так…

– Да о чем ты! – Мэзеки улыбнулся, словно спохватившись, хлопнул его по плечу. – Я знаю. Ну и я тоже был молодцом. Оба мы молодцы.

Асагао кивнул, возвращая улыбку. Правда ведь. Дядю было не провести, он догадался о том, кто на самом деле сбежал из плена, быстро, и все же Мэзеки отработал свою часть плана, как смог. По словам отца, он вообще почти не сбрасывал обличья. Это требовало огромных сил.

– А Рури… – все же продолжил Мэзеки, снова собирая в ладони несколько камней.

Асагао промолчал, просто забрал у него один, самый тяжелый, и бросил вперед.

Рури была его двоюродной сестрой, и, может, поэтому он плохо представлял, как в нее можно влюбиться. Но в глубине души признавал: дело не в том. Мог же он понять, отчего много людей вздыхает по Джуни, он бы и сам вздыхал, не будь они родственниками. Рури оставалась для него тем самым, как говорил дядя Акио, «гадким воробышком».