– Я говорил, она была… – Ичи засмеялся, – немного как Кацуо. Настоящий доктор, только никогда этого не отрицала. А еще, как все ками, обладала силами амумадзи. Отец к тому времени умер, жить стало проще. Мой страх сойти с ума, ведь раньше я ждал этого каждый день… – голос его дрогнул, – прошел, и мне уже казалось, что мы нашли счастье. Я ловил жемчуг и чинил лодки. Она лечила людей, смешивая разные морские травы в необычные снадобья, иногда продавала рецепты другим врачам. Потом она забеременела. И потом…

Окида открыла глаза. Взгляд Ичи, белый и по-зимнему пустой, остекленел.

– Потом меня нашло волшебное безумие. Рано. Думаю, потому, что первые пятнадцать лет жизни я прожил без гасителей и ками. Мадзи так жить нельзя. Я потерял разум, я вошел в дом, когда она только родила мальчика и мать обтирала ей лицо от пота, и…

Ичи отвел руку. Окиду он больше не держал.

– Да. Я убил их. Убил, но очнулся, и… – он посмотрел на свои ладони, – позже совершил еще подлость. Мать была больна и стара, в родах в наших краях умирали часто, поэтому для большинства наших соседей – хотя не для всех, позже пошли и слухи, распространились даже за пределы провинции, – все выглядело как «Сэцуми умерла в родах, ребенок не выжил, мать погибла от горя». – Губы его горько скривились. – Но поначалу я сидел над их телами два дня, ожидая, что безумие все же заберет меня. Нет. И тогда я закопал их, а сам пошел в воду, чтобы не возвращаться. – Он чуть повел плечами. – Но у самого дна, когда я уже терял сознание, со мной заговорила, кажется, мать Сэцуми, огромная, как дом, старая черепаха, веля жить дальше. А чтобы я точно послушался… – его рука коснулась ножен на поясе, потом размотала нарядную ленту, – стая ее родственников вынесла меня на поверхность. И подняла мне со дна меч.

Окида кивнула. Ичи снова взял ее руку в свою и мягко сдавил пальцы. «Отпусти».

– Там, в пещере, я застрял на мысли, что не хочу для тебя такого, – продолжил Ичи. – Чтобы ты очнулась и поняла, что натворила. Чтобы поняла: это не исправить. Можно жить дальше, можно совершать новые дела, можно помогать родным тех, чью жизнь ты отнял, но это…

– Да, – эхом отозвалась Окида.

– Некоторые ошибки не исправляются. – Ичи вздохнул, сжав ленту в кулаке. – И все большие ошибки оставляют шрамы. Но нет ничего хуже, чем если после них пресекается жизнь.

– Кацуо… – Окида запнулась. Она готова была ударить себя, расхохотаться над собой: ну какая чушь, почему ее это волнует? – Кацуо не… позвал меня в свое подразделение.

Только сейчас она призналась себе: это жжет ее. Нелепо и неправильно, ведь, во-первых, она прекрасно его понимала, а во-вторых, позови он, она бы не пошла – не хотела ни о чем напоминать ни ему, ни себе. Просто это было бы для нее «Я даю тебе шанс». Этот кандзё явно стал важен Хараде, раз тот согласился на полицейскую работу, которую прежде презирал. Может, поэтому, предав Кацуо, Окида чувствовала себя так, будто предала – еще больше! – и брата, а получив хоть немного его милосердия, смогла бы легче смотреть и Хараде в глаза.

– Но это не значит, что он хочет, чтобы ты умерла, – произнес Ичи. – Думаю, наоборот.

Окида кивнула. Это она знала. Тем более не сомневалась теперь.

– Сделай выбор сама, – сказал Ичи, поворачивая сай зубьями вниз, но больше не пробуя отнять. – Я не могу ничего решить за тебя, но я сказал, что мог. В любом случае, думаю, тебе нужно время.