Окида закрыла глаза и подняли лицо к небу, прежде чем взять оружие. Что-то внутри еще не охрипло, все кричало: «Подумай, подумай снова!» Но думать она устала, а еще больше, как теперь отчетливо понимала, устала быть сломанной. Она терпела долго, терпела, пока еще сражалась, терпела, пока было куда обратить надежду и помощь и в этом виделся хотя бы самый слабый смысл. Терпела, пока, сломанная, сама не начала ломать.

Ее простили – она чувствовала. Харада даже не стал унижать ее жалостливым молчанием или ложью в духе «Ну все же обошлось», он в лоб заявил: «Ты, конечно, чуть меня не выпотрошила и наслаждалась этим, но ведь я люблю тебя, и это была не ты, пожалуйста, не переживай». Асагао где-то внутри был слишком, пугающе взрослым, и вообще, похоже, больше винил во всем себя, чем ее. Кацуо… Кацуо как раз молчал, от молчания тошнило, с другой стороны, зная его, это ощущалось великодушием, огромным дорогостоящим усилием. Так или иначе, Окида была благодарна им всем. И ненавидела себя.

Она нарушила зарок и убивала. Убивала союзников. Могла убить брата и мальчишку, которому очень нравилась, могла стать причиной каких-то больших бед с вишнями… Вишни. Окида не слышала в голове их шепота, в отличие от Юшидзу. Слышала только давящий шум и ощущала, как корни стискивают ей череп и мозг, а ветви рвут рассудок в клочья. Раз за разом пыталась вырываться, но отчего-то получилось, только когда она встретилась глазами с принцессой Джуни. Такой юной. Отважной. Похожей на нее саму лет десять назад. Принцесса держала камень. Камень! И смотрела так решительно, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Принцесса была гасителем… может, это помогло? Уже не важно. А жалела Окида об одном.

Все еще о том, что Ичи не успел ее добить.

Ничего, его помощь не обязательна.

– На твоем месте я не стал бы этого делать.

Окида услышала это, уже взяв оружие, почувствовав под ладонью ленту. Обернулась. Ичи медленно шел к ней из-за темной стайки хмурых можжевеловых деревьев. Он был в своей черной рюкоги с черепахами или в какой-то очень похожей. У Окиды свело пальцы, она попыталась дернуть рукой, но не смогла.

– Убери волшебство, – тихо попросила она и, когда он покорно отвел взгляд, слабо улыбнулась. – Надо же. Ты даже не вскинул ладонь. Твой дар усилился.

Чтобы поднять в воздух и тем более как-то повлиять на предмет или человека, мадзи пользовались жестами: простирали вперед прямые руки, делали пассы кистями, одной или двумя. Через один лишь взгляд управляли волшебством единицы, чаще – уже на пороге безумия.

Судорога пробежала у Ичи по лицу.

– Постараюсь еще с этим пожить. Сколько смогу.

А ты?

Окида поняла вопрос, но сделала вид, что нет. Промолчала.

– Окида, – тихо позвал он, подходя ближе, и протянул руку: – Пожалуйста. Отдай.

Он смотрел на сай. Вспоминал раны, которые сам от него получил? Или раны у принцессы на груди? Кажется, эти двое в последние дни проявляли интерес друг к другу. Окиду это по-доброму умиляло, а еще наполняло облегчением. Без нее никто точно не пропадет.

– Я…

Он остановился, но руку не опустил.

– Ты не должна. Тебе не нужно.

– Да откуда ты знаешь, что не ну… – она не выдержала, немного повысила голос.

Ичи вздохнул:

– Попробуй объяснить, почему я не прав?

В этом был весь он: задавать странные вопросы, подразумевающие очевидные ответы. С теми интонациями, из-за которых в очевидности начинаешь сомневаться.

– Мне, – выдохнула Окида, – стыдно. За… слабость.

– Ты не хотела.