Это были первые слезы в коротенькой жизни Рараху. После бурного объяснения и слез мы, как это случается, еще больше сблизились. Любовь моя стала сердечнее; образ Ариитеи на время померк…

Эта милая девчушка, рыдавшая у меня на коленях среди глухого леса в Океании, предстала передо мной в новом обличье. Впервые я увидел в ней КОГО-ТО, начал догадываться, какой восхитительной женщиной могла бы она стать, если бы получила достойное воспитание и образование.

XXIX

С этого дня Рараху решила, что она уже не ребенок, и перестала ходить с обнаженной грудью.

Даже по будням теперь она надевала платье и заплетала в косы длинные волосы…

XXX

Рараху называла меня Мата Рева. Ей не нравилось имя Лоти, которым наградили меня ее соперницы: Ариитеа с Фаиманой.

«Мата» – по-полинезийски означает «глаз». Полинезийцы дают людям имена по глазам, и обычно очень меткие.

Пламкетта, например, называли Мата Пифаре (Кошачий Глаз); Брауна – Мата Иоре (Крысиный Глаз); а Джона – Мата Нинамо (Лазурный Глаз).

Меня же Рараху не захотела называть звериным именем и после долгих раздумий нашла более поэтическое: Мата Рева.

Я обратился к словарю достопочтенных монахов и нашел там следующее: Рева – небесная твердь; пропасть, бездна; тайна…

XXXI

ДНЕВНИК ЛОТИ

Время в этой чудесной стране шло очень медленно: среди однообразного вечного лета оно не оставляло следов. Все наполнено тягучим и сладким, как мед, покоем… Никакие мирские волнения и заботы не могли его нарушить.

О, дивные часы! О, сладкие, теплые летние наши часы, длиною в вечность, на берегу ручья Фатауа, в глухом тенистом уголке среди густой зелени – гнездышке моих таитянских подружек! Тихо журчал чистейший ручей по гладким камешкам, увлекая течением водяных мух и крохотных рыбок. По земле стелилась тоненькая травка и пахла так, как пахнет у меня на родине сено прекрасной июньской порой. По-таитянски этот чудный запах называется «поумирираири», что значит «сладкий запах трав». Воздух напоен тропическими ароматами – особенно сильно благоухали апельсины, нагретые солнцем.

В такой полдень ничто не нарушало томительной тишины. Вокруг шныряли маленькие бирюзовые ящерки – они нас не боялись, потому что мы лежали неподвижно, – и порхали черные бабочки с фиолетовыми глазками на крыльях. Тихонько журчала вода, негромко свиристели цикады, время от времени шлепались наземь перезрелые гуаявы и, разбившись в лепешку, распространяли аромат малины…

Когда заходящее солнце золотило ветви деревьев, я провожал Рараху домой в уединенную хижину под панданусовой кровлей. Ее старики всегда ожидали нас, сидя у порога на корточках, недвижные и важные. На мгновенье лица их освещались какой-то потусторонней улыбкой. Они гортанно произносили:

– Привет тебе, Лоти! – или: – Привет тебе, Мата Рева! Я оставлял свою подружку и уходил, а она провожала меня долгим взглядом и улыбалась – свежесть молодости и красоты на фоне мрачных полинезийских мумий…

Наступало время ужина. Я ярко представлял, как старый Тахаапаиру протягивал к куче хвороста длинную татуированную руку, похожую на сухую ветку, брал два бруска из бурао и тер друг о друга, добывая огонь первобытным способом. Рараху брала огонь из рук старика, разжигала костер и пекла в золе маиоре – плоды хлебного дерева. Так они ужинали.

Одновременно со мной в Папеэте возвращалась веселая компания купальщиц с ручья Фатауа во главе с Тетуарой так что у меня всегда были симпатичные попутчицы.