Миссия одной из жриц – поддерживать во время акта тело царственной особы. Другая держит наготове свежие и нежные листья бурао. Для третьей служба начинается тогда, когда заканчивается для двух других: поднести сосуд с монои – кокосовым маслом с ароматом сандала и этим маслом умастить места, которые листья могли чуть-чуть раздражить или поцарапать.

Процедура окончена – и процессия возвращается во дворец…

XLV

Рараху и Тиауи повздорили. В течение нескольких минут из чистейших уст без передышки, без запинки, вылетали детские ругательства, мерзкие и непристойные (по части оскорбительных слов таитянский язык не уступит латинскому).

Это была первая размолвка между подружками, позабавившая публику на берегу Фатауа, – красавицы хохотали до упаду, подзуживая девочек.

– Эй, Лоти! – рассмеялась Тетуара. – Это ведь они из-за тебя ссорятся!

Действительно, Рараху приревновала меня к Тиауи, оттого и вышел весь этот шум.

Подружки застыли, бледные, с горящими глазами, дрожащие от злости, как дикие кошки, готовые сцепиться.

– Тинито уфа! (Подстилка китайская!) – в отчаянье шипела Тиауи, намекая на зеленое газовое платье Рараху.

– Овири, амутаата! (Дикарка, людоедка!) – парировала Рараху. Она знала, что Тиауи в раннем детстве привезли с одного из самых дальних островов в архипелаге Паумоту; если подружка сама не успела отведать человечины, то кто-то из ее родных наверняка был каннибалом.

Оскорбления попали в цель; разъяренные девчонки вцепились друг дружке в волосы, начали кусаться и царапаться.

Их едва разняли. Обе расплакались, потом Рараху бросилась в объятая Тиауи, и подружки расцеловались. Они ведь обожали друг друга…

XLVI

Тиауи, забывшись от волнения, поцеловала подругу носом. Это старый забытый обычай полинезийцев – так ее учили в детстве на далеком варварском острове.

Она прижала носик к упругой щечке Рараху и громко засопела – это и был поцелуй по-полинезийски. Целоваться по-европейски они научились совсем недавно.

И малышка Рараху поглядела на меня сквозь невысохшие слезы с лукавой улыбкой, как бы говоря:

– Какова дикарка! Не права ли я была? Но все равно я ее очень люблю!

Девочки крепко-крепко обнялись, и через мгновенье ссора была забыта.

XLVII

Когда бродишь под стройными пальмами по белым гаитянским пляжам, встречаешь время от времени, то на одинокой высотке над бирюзовым океанским простором, то еще в каком-нибудь печальном месте, выбранном со вкусом предками нынешнего народа, надгробные холмы: насыпные коралловые курганы. Это мараэ – захоронения древних вождей; память о тех, кто покоится в них, затеряна в баснословно давних временах. Загадочные жители Рапануи украшали курганы гигантскими статуями с ужасающими лицами. Таитяне же просто сажали рощи железного дерева. Железное дерево – кипарис здешних мест; крона его темна до черноты, ветер с особенным свистом носится в редких ветвях его…

Эта коралловые курганы, сохранившие ослепительную белизну, несмотря на годы, поросшие большими траурными деревьями, наводят на мысль о страшных древних обрядах. Похоже, это и вправду алтари, где мертвецам приносились человеческие жертвы!

– Только на Таити, – рассказывала королева Помаре, – даже в древности закланные жертвы не съедали, а лишь изображали жертвенную трапезу. Правителю подносили на блюде, как знак его власти, вырезанные из орбит глаза. Конечно, это ужасно. Но таков был обычай! (Записано со слов Помаре.)

XLVIII

Тахаапаиру, приемный отец Рараху, занимался необычайным промыслом: в Европе, столь богатой на всякого рода изобретения, ничего подобного и в голову не могло прийти.