|
Он поторопил себя, стал быстро разливать кофе по чашкам, намазывать масло на хлеб, словом, готовил еду для той дурочки, которая то целовала его, то собиралась зарезать. Никогда еще он не был столь близок к сумасшествию, и единственной нитью, направлявшей его рассудок, оставалась его непонятная памятливость, подсказывавшая ему, что точно так же, но с еще большей любовью он готовил завтраки для женщины с темными аметистовыми глазами и что уже не раз его руки касались ее тела. И когда он наконец взял поднос и направился к каюте, то ожидал найти в ней именно ту женщину.
20
Девушка, которая приняла поднос из его рук, не имела ничего общего с женщиной, возникшей только что в его памяти. Разве только в глазах что-то и, может быть, гладкая смуглая кожа… Она надела брюки из грубого вельвета и толстый свитер. Выглядела несколько комично, но от этого не стала ему симпатичней; в глазах ее сквозила алчность. – Оделась как на прогулку, – сказала она с набитым ртом, с трудом пережевывая копченую колбасу. – Не жарковато? Я видел, там есть другая одежда. – Да, есть очень красивые туалеты, – согласилась первокурсница, громко чавкая. – Все вашей жены? – У меня нет жены. – Ха! Ведь вы сказали… – Сказал! Сказал! – заорал он. – Оставьте меня, наконец, в покое! Она умолкла, но при этом слишком уж игриво улыбалась. Положила на хлеб еще несколько кусочков колбасы и уселась на кровать, по-прежнему как бы намекая, что ей известно нечто такое, что не известно ему. Он поставил чашку рядом и придвинул чистые листки бумаги. Решил изложить свои ощущения во время падения, которое являлось подтверждением наблюдений, зафиксированных в записках, – если, разумеется, само падение не было воображаемым. Просмотрел записки еще раз, и их содержание стало выстраиваться в логическом порядке, в порядке последовательных во времени воспоминаний. Студентка продолжала чавкать, и так же, чавкая, прихлебывала из чашки горячий кофе. Он метнул в ее сторону свирепый взгляд. – Извините! Может, мне выйти, если я мешаю? – покраснела она и стала дожевывать свой кусок с такой осторожностью, что он сразу простил ее. – Жуйте. Время еще есть. Упоминание о времени и его скоротечности заставило его набраться храбрости и спросить: – Скажите, если верить всему, что написано здесь, между нами должно было… словом, как у вас с воспоминаниями? – Благодарю, хорошо. Его опять покоробило от ее неуважительного тона и заносчивости. – Разве нельзя говорить по-человечески? – спросил он. – Уж не хотите ли вы сказать, что записи в дневнике – доказательство чего-то такого? – Я ничего не хочу сказать. Только спросил вас. Нам нужна какая-то общая отправная точка. Если в вашем сознании, так же как и в моем, отложилось, словом, если есть что-то общее, почему все же не согласиться… – Никаких все же! И не стройте иллюзий! – ощерилась девица, ее всю как будто пот прошиб. И над губой появились бисеринки. Она наверняка поняла его слова как намек лишь на любовную часть их загадочного путешествия, ему же подобная возможность казалась не менее абсурдной, чем все происходящее и происходившее до этого. И он произнес холодно, пытаясь отомстить за недавнее разочарование, что не нашел в каюте женщины своей мечты, женщины с аметистовыми глазами: – Никаких иллюзий я не строю. Я только думаю, что если это будет продолжаться и если время действительно возвращает нас в прошлое, назад, с такой сумасшедшей скоростью, то мы скоро умрем. Он хотел напугать ее, а испугался сам, сформулировав то, что до недавнего момента просто не приходило ему в голову. |
