Всю эту сагу о мадам Шокиной, любительнице не только городского омлета, но и деревенского минета, поведала Александра, когда мы выбрались на свежий воздух загазованного проспекта. Остановились у дороги, по которой катил транспорт с напряженным бомбовым гулом. И я вспомнил Веньку Мамина. Он также, как и мы, стоял здесь, поджидая меня. Я это вспомнил — и вспомнил еще, что гул автомобилей напомнил мне звук самолета «Черный тюльпан», погружающегося в небо с грузом 200.

— Ты меня совсем не слушаешь, — говорит любимая женщина. — Обиделся, жиголенок?

Я обнимаю Александру за плечи: как можно обижаться на капитана милиции, себе дороже, ещё оштрафует за переход улицы в неположенном месте, и, сказав это, рву любимую под колеса машин. Галопом по европопам преодолеваем преграды на нашем пути, потом, упав в вишневую «девятку», переводим дух.

— Ты хочешь моей смерти? — интересуется Александра.

— Я хочу тебя, — и вспоминаю курьезный её рассказ о непоседливой, так сказать, госпоже Шокиной. — Кажись, намекаешь на что-то, родная?

— Кажись-кажись, — женщина бьет ножкой по педали газа. — Какие тут намеки.

Автомобиль рвет скоростью, за окном мелькает урбанистский пейзаж. Я выражаю удивление: нам в противоположную сторону, не так ли, моя радость?

— Не-а, — Александра стреляет глазками, как очередью из АКМ, — нам туда, куда надо, моя радость.

— А куда надо?

— Положись на меня, — смеется.

— Сейчас?

И что же? Я думал, любимая шутит. Ничуть. Когда женщина любит, она… любит — любит везде и всюду. Правда, к моему облегчению, рядышком с ДК АЗЛК здравствовал парк в Кузьминках. Он был лесист и синел овальными, как зеркала, озерцами, на берегах которых голел, отдыхая, непривередливый трудовой люд. Наша же «девятка» по тайной шоссейке закатила в чащобный эдем — эдем для тех, кому уж епж невтерпеж.

— Ты меня любишь? — выключив мотор машины, Александра потянулась ко мне. — Ну говори? — прятала глаза за раковинками век.

— Не люблю, — пошутил, — когда ты на меня орешь.

— Я ору? — удивилась. — Тебе не нравится, как я ору?

— Мне нравится, когда «ты орешь», — сказал я. — И не нравится, когда «ты на меня орешь».

— Дима у нас лингвист? — приоткрыла раковинки век и там я увидел знакомые тепло-перламутровые жемчужины обожаемых и пронзительно синих глаз цвета карельских озер.

— Дима у нас пианист, — наконец сдвинул лицевые мышцы в улыбке. — Если представить, что ты рояль.

— Рояль в кустах, — смотрела с обезоруживающей доверчивостью, — это про меня?

— Прекрати смешить, — и почувствовал вкус её теплых губ. — У тебя вкусные губы, — заметил. — У них вкус черешни. В детстве я любил черешню. Светлую такую, знаешь?..

— Знаю, — её дыхание сделалось прерывистым.