— Знаю, — её дыхание сделалось прерывистым. — Найди, — попросила, мою черешенку, — и своей рукой затянула мою под юбку. — Ищи-ищи, родной.

— Александра!

— Да-да-да, сделай мне хорошо, — двигала бедрами. — Мальчишечка мой, целовала. — Ты меня простил?

— За что?

— За то, что орала на тебя, — я чувствовал под рукой её вселенную; поначалу она была сумрачна, тяжела и влажна. — Я не буду больше орать на тебя. Да? — Потом планетарный мир стали пробивать энергетические разряды. Да-да-да! Я только буду орать от тебя! — Наконец в недрах зародилась вулканическая магма. — Да-да!

Ее планета под моей рукой вот-вот должна была, вспыхнув, рвануть молекулярными частицами счастья.

— Скажи… мне… что-нибудь, — задыхалась.

— Что, — не сразу понял, — сказать?

— Что-нибудь… такое… такое…

И, увидев её запрокинутое к тихим небесам лицо, орошенное потом и палящей похотью, догадался…

— Я вые… тебя, как суку, — прохрипел я. — Как суку! Ты поняла меня, блядь!

— Да!

— Ты моя блядь?!

— Да-да-да!

— Скажи: «я твоя блядь!»

— Да-да-да, я твоя бля-я-я-дь! — и её планета под моей рукой наконец пыхнула термоядерным взрывом, вызывая мучительный крик беспредельного счастья.

Как говорится, и такая love случается под малахитовыми кустиками народного парка. Право, я не ожидал такой веселой прыти в вопросах любви от любимой женщины. Черт знает, что от них ждать, целомудренных. Иногда такую зарисуют безделицу души своей бездонной, что только диву даешься.

— Я тебя, милый мой, не очень шокировала? — поинтересовалась, когда мы в вишневой «девятке» уже плыли в механизированной потоке.

— Шок — это по-нашему, — отмахнулся. — Любимой хорошо — и это главное!

— Спа-си-бо! — проговорила по слогам, дурачась за рулем. — Наверное, в другой жизни я путанила? Представляешь?

— А в этой — капитан милиции, — напомнил.

— Капитан… чего?.. — хохотала. — Какой ещё такой милиции?..

— Быть тебе, капитан, подполковником!

— Как-как? Под полковником или подполковником?

Должно быть, мы были счастливы и от этого глупо шутили. Такое порой случается и в нашей мирной костодробилке. А когда человек счастлив, он смеется. А когда мы смеемся, чужой хруст костей не слышен, и это прибавляет жизнерадостного настроения тем, кто увернулся от железных ножей судьбы.

Мы не знали, что нас ждет через час, через год, через сто лет и поэтому были счастливы и смеялись. Мы думали, что мы вечные, как все. Все мы вечные, пока не умрем. А когда мы умираем, мы не знаем, что умираем. Мы верим до последнего вздоха, что не умираем, что ещё поживем. А пока мы живем — мы верим в свое бессмертие.

Последующие события доказали, что мы ошибались.

Наверное, в несчастливой стране не могут жить счастливые люди. Не могут — по определению. Кажется, об этом я уже говорил. Именно так: в несчастливой стране счастливых истребляют — их истребляют, чтобы другие даже не мыслили о счастье. Счастливый человек — опасный человек. И поэтому «счастье» у нас срезали подчистую, до нервных до клеток. Когда живая ещё клетка обнажена и кровоточит, то её удобно посыпать солью лжи, страха и ненависти. Кремлевские кашевары во все времена хорошо знали кровавое свое ремесло.