Кир хотел показать ему кулак, но удержался. Положим, он привык в разведке разговаривать сам с собой, но показывать кулаки невидимому врагу он все-таки не привык, не до такой степени ему было одиноко.

— Тане сам позвонишь?

— Ну, давай… Да она знает, небось. Меня из ихнего дома мент сегодня видел, так уж явно раззвонил.

— Пашки Кузнецова брат?

— Ну. Мордатый стал удивительно.

— А чего ж не мордатый. — Эта тема была матери приятна, она совпадала с ее вечным убеждением — всем хорошо, одни мы самые бедные. — Они не делают ни черта, им черные платят. Весь город знает, что платят. Танька говорила — тоже все время отстегивать приходится. Ей ночью там знаешь как страшно?

— Что, охраны нет?

— А что толку с той охраны. Насосется и дрыхнет. А ей круглые сутки торговать, сутки через двое. Хозяин требует, чтобы двадцать четыре часа.

— Ну вот, — сказал Кир. — А ты говоришь, иди в охрану.

— А чего? — сказала мать. — Я поговорю, да Таня поговорит, да кто хочешь. Делать не надо ничего.

— Это не охрана, — сказал Кир.

Никич сосредоточенно нюхал пельмени.

— Очень прилично, — сказал он уверенно. — То есть просто как дома.

— Ты бы водки все-таки попросил, — напомнил Игорь.

— Мам, — сказал Кир. — Я это… Ну, я не пью, ты знаешь. Так только, чтоб компанию поддержать. — Он не удержался и усмехнулся.

— Это ты мою компанию хочешь поддержать? — улыбнулась она.

— Ну, и твою… Может, и ты?

— Печень, — сказала мать. — Какое там.

— Ну, вот… А мне бы чуть-чуть, а?

— Да вечером все равно же…

— Ну, капелюшечку.

— А, ладно, — сказала мать. — Это ты в детстве… когда ролики просил… так же жалобно.

Она вдруг заплакала, обняв его голову. Кир понял, о чем ей напомнили ролики.

— Ма, — сказал он твердо. — Да фигня это все. Да я на них еще поеду, вот увидишь. Я же когда хожу, то незаметно почти.

— Я не о том…

— А о чем?

— Долго не было тебя.

— Ну, все же в порядке, — сказал Кир.

Ему было неудобно, что мать плачет при Игоре с Никичем. Черта ли они вообще приперлись? Ему стыдно было за свою квартиру, за восьмиквартирный двухэтажный дом на улице Володарского, не бывавшего в Кораблине даже проездом. За убожество, за разговор, который тоже выходил не такой. Все было как в плохом кино — узко, бедно. Словно все, с момента возвращения, происходило в чьем-то не шибко богатом воображении, вроде его собственного или хуже.

Мать налила полную стопку. Кир помнил эти стопки, их купили незадолго перед смертью отца, Кир ходил в третий класс. Первым потянулся Игорь.

— Куда ты лезешь, — обиделся Никич.

— Сиди, тормоз!

— Ага, тормоз. Ты всегда первый успеваешь — и зажмурился первый.

Игорь вдумчиво нюхал, но на эту реплику обиделся.

— Кто?! Кто первый зажмурился?!

— Ты, — невозмутимо сказал Никич.

— Да я глаза тебе закрыл!

— Блядь, какая наглость!

— А правда, — сказал Кир, — интересно. Кто первый-то?

— Где? — спросила мать.

— Из класса нашего кто первый вернулся?

— Да все уже вернулись, — сказала она недоуменно.