— Я подумаю. Двигаем.

От девушки приятно пахло свежестью и чем-то… очень необычным. Духи что ли?

Короткий коридор вывел нас в большой зал. В центре его овальный стол. На нём восемь тарелок, напротив каждой нелепый стул с гнутыми ножками.

— О, уважаемые, а не подскажете, может вы что-то помните? Или знаете? — круглый, как колобок, мужчина, подбежал к нам, размахивая руками. На его живом лице плескалось полнейшее отчаяние.

— Конечно!

Я с готовностью закивал, а Красотка закатила глаза в жесте показного отчаяния.

— Мы все соучастники страшного преступления. Настолько ужасного, что мы все вместе решили его забыть. Мы проснулись в необычном, но безопасном месте. Наши финансовые счета полны денег, и мы не можем физически вспомнить, как мы тут оказались. Только так мы можем себя не выдать. И да, если что, мы там все, под конец, свинганулись. Почему бы не развлечься, раз ты даже это не запомнишь?

На меня в полном обалдении уставился не только мужик, но и ещё пара человек в комнате. Невысокий мужчина с тонким нервным лицом и долговязый старик. Его белую бороду оплетали тонкие косички. Он реально был высок, и было видно, что ему непривычно, он постоянно кивал телом. Словно он раньше о что-то опирался, а сейчас этого нет.

— Не слушайте этого балабола, ему ампутировали не только память, но и чувство юмора.

— А ты за него можешь так авторитетно заявлять, девочка?

— Он мне только что демонстрировал свёрток из белой бумаги, это такой мягкий материал. Он утверждал, что люди, которые оправляли свои естественные надобности, на этом свёртке рисовали в процессе. Чем и зачем — уточнения нет, — сдала меня Красотка. — И версию про «свингернулись» я тоже слышала, только малость иную.

— Девочка моя, зачем ты так явно настраиваешь собеседника против меня? Это ведь могла выйти преотличнейшая шутка, — поворачиваюсь лицом к Красотке, и её разглядываю пристально.

— Дядя, это ты не понял. Хочешь, чтобы я тебе на лицо села — порази меня чем-то более весомым, чем профессиональные завирания, — красотка отправила мне воздушный поцелуй.

— Прихоть женщины — закон, — кланяюсь.

— Фу, что за безвкусный сексизм! Мы с тобой просто партнёры, дядя, и просто думаем, трахнуть друг друга или нет. Я тебе озвучиваю порог входа, так сказать.

— Беру тогда смелость дать обещание, что до конца дня я поражу вас в самое сердце своей изысканной шуткой так, что вы признаете, что мои приколы — это истинное искусство!

— Хорошая заявка, Клоун, мне нравится. Люблю я, знаешь ли, когда мужчины на себя лишнего берут. Но я совершено не помню, откуда я это помню.

— Нас нельзя лишить памяти, чтобы не оставить инвалидами. Наше взаимодействие с телом происходит в том числе и за счёт накопленного телесного опыта. Ты разучишься ходить, если не дышать. По сути лоботомия, зачистка мозга. У нас память заблокирована. Мы не можем обратиться напрямую к воспоминаниям, но мы можем довериться нашим инстинктам. Это истинные мы, те кто пришли сюда. Наше теперешнее «Я» полноценно мыслит только благодаря тому, что существует иной, глубинный слой, иное «Я». Вы смогли бы довериться тому незнакомцу, тому человеку которым были до этого? Вас разделяет только память, — это заговорил долговязый старик.

Мы все стояли, открыв рты. Дед вещал как по писанному, очень похоже было на правду.

— Дед, а ты откуда всё вот это вот знаешь? — круглолицый, судя по мимике, деда едва за бороду не подёргал.

Старик посмотрел на круглолицего спокойным, каким-то даже ласковым взглядом. И ничего не ответил.

Я уже скучал за тайной туалета.

— А вот бумага в туалете — это для того чтобы задницу, после того как посрал, вытирать.