Аббревиатура ОАО «Союз», нейтрально выглядевшая на бумаге, здесь била в глаза своей претенциозностью и обнаруживала в человеке, который выбрал для своей компании это название, амбиции те еще. «Союз» – не хухры-мухры!

– Симпатичный особнячок, – отметил Лозовский тем тоном, каким в преддверии серьезного разговора делают замечания посторонние, попутные. – А вот вывеска не смотрится – не на месте.

– Мы строим офис в Москве. Там она будет на месте, – ответил Кольцов так же попутно.

В просторном, обставленном современной добротной мебелью кабинете на втором этаже особняка, куда они поднялись по мраморной лестнице, покрытой красным ковром, Кольцов указал Лозовскому на глубокое кожаное кресло, а сам остался стоять возле письменного стола.

Без пальто и шапки он оказался неожиданно маленьким и напомнил Лозовскому атомный ледокол «Ленин», который он однажды видел в порту Мурманска и который поразил его своими игрушечными размерами. Ему объяснили, что это не сам «Ленин», а его точная копия – сателлит, вывозящий отходы ядерного топлива.

Такой же маленькой копией самого себя был и Кольцов – копией того Кольцова, каким он вырисовывался из составленной Региной Смирновой справки, каким казался партнерам, конкурентам и, возможно, самому себе: известным тюменским нефтепромышленником, крупным бизнесменом, президентом уверенно набирающей силу финансово-промышленной группы «Союз» – одного из самых агрессивных игроков на нефтяном рынке России.

Кольцов сразу приступил к делу.

– Я разочарован, Лозовский. Я очень разочарован, – заговорил он, для убедительности пристукивая по столу костяшками пальцев. – Я сделал господину Попову серьезное предложение и был вправе рассчитывать, что и ко мне отнесутся столь же серьезно. Вместо этого...

– Притормозите, – остановил его Лозовский. – Какое предложение вы сделали господину Попову?

– Он не сказал вам?

– Нет.

– Почему?

– Вероятно, не счел нужным.

– В таком случае не уверен, что это следует делать мне.

Лозовский поднялся из кресла, одернул пиджак, поправил галстук и улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на какую был только способен.

– Господин Кольцов, встречу с вами я буду вспоминать долго и с удовольствием. Кофе у вас был замечательный. А коньяк так просто слов нет. Никогда такого не пил. И когда я говорю «никогда такого не пил», это и значит, что я никогда такого не пил. А теперь распорядитесь вызвать такси. За такси я заплачу сам.

Мгновение помедлив, Кольцов нажал кнопку звонка.

Бесшумно возникла секретарша, подтянутая, средних лет дама в строгом английском костюме.

– Кофе и коньяк для гостя.

– И бутерброд, – подсказал Лозовский. – С ветчиной.

Большой. Можно два.

Дама удалилась. Кольцов обошел стол, нажал клавишу интеркома:

– Зайдите.

Появился молодой референт, каких Лозовский немало повидал в пресс-службах крупных компаний – знающих себе цену, уважающих патрона без подобострастия, предупредительных без угодливости, вполне столичного вида. И все же некий перебор в нем был: в слишком модном костюме, в слишком модном галстуке, в модных туфлях на высоком скошенном каблуке, в чуть-чуть излишней самоуверенности – налет провинциальности, какой Лозовский отметил и в Кольцове, когда тот в фойе «Правды» вознамерился поцеловать руку Милене Броневой.