– Но «Нюда-нефть» сейчас – одна из лучших компаний в Тюмени, – напомнил Лозовский.

– Ничего про это не знаю. Не знаю. И не хочу знать. Будь она проклята, вся эта нефть! Вы любите жену?

– Да.

– А она вас?

– Надеюсь, что да.

– Любите ее, Володя. И говорите ей об этом – каждый день, утром и вечером. Говорите. Пока можете говорить. И пока она вас слышит. Потому что никто не знает, когда придет беда.

В зале неожиданно скрипнула половица – с протягом, будто на нее поставили что-то тяжелое. Наина Евгеньевна замерла.

Скрип повторился – такой же длинный, тяжелый. Наина Евгеньевна опрометью выскочила из кухни. Лозовский последовал за ней.

В дверях спальни стоял Христич – огромный, босой, в белом исподнем, с напряженным выражением распухшего, в седой щетине лица. Он с ужасом, как переходящий улицу бомж, переставлял босые ступни по половицам – шаг, за ним не сразу второй, третий. Наина Евгеньевна кинулась к нему, но он остановил ее резким, хриплым, как воронье карканье:

– Нет!

И продолжал свое медленное, мучительное движение.

Только в дверях кухни он позволил себя поддержать и усадить в большое деревянное кресло, взвизгнувшее под тяжестью его тела. Некоторое время он сидел, тяжело дыша, положив на стол огромные белые руки, будто бы давая отдохнуть и рукам. Потом посмотрел на Лозовского – внимательно, но явно не понимая, кто это.

– Это Володя Лозовский, – подсказала Наина Федоровна. -

Помнишь Володю? Я тебе говорила, что он приехал.

Христич перевел взгляд на жену. На его распухших, потрескавшихся губах появилась слабая улыбка, а в глазах тень осмысленности.

– Нана, – сказал он. – Нана.

– Да, Боренька, да, это я, – весело подхватила Наина Евгеньевна. – Какой ты молодец. Сам встал, сам пришел. Сейчас будем кушать. Я сготовила замечательный бульон.

– Нана, – повторил он с той же мягкой, жалкой, обезоруживающей улыбкой.

– Дай.

Наина Евгеньевна окаменела.

– Нет, Боря. Тебе нельзя. Доктор сказал...

– Нана. Дай.

Глаза Наины Евгеньевны наполнились слезами, слезы катились по морщинам ее сухого старушечьего лица, а глаза были молодые, все понимающие, наполненные такой тоской и такой любовью, что у Лозовского ком подкатил к горлу и защекотало в носу.

Наина Евгеньевна пригладила волосы мужа, потом подошла к буфету и налила в граненый стакан водку. Взглянув на Лозовского мельком и как бы свысока, с вызовом, поставила стакан на стол:

– Пей, любимый мой.

В тот же день Лозовский уехал в Ейск, оттуда электричкой добрался до Ростова и сел в фирменный поезд «Тихий Дон». Раскисшие черноземы за окном сменились снегами. Везде, куда хватал глаз, дымились снега.

Зима в России, зима.

Была, есть и всегда будет зима.

И лишь где-то возле Воронежа Лозовский задумался о том, что он узнал в Должанке, и что означает то, что он узнал.

II

Каждый человек живет в целостном мире, выстроенном его сознанием. В этом мире, как в обжитом доме, всему есть свое место. И когда эта целостность вдруг нарушается вторжением извне чего-то необычного или внутри дома обнаруживается нечто такое, чего не было и быть не должно, человек начинает видоизменять модель своего мира таким образом, чтобы эта новая данность нашла место в прежнем, привычном порядке вещей. И самое первое и естественное стремление – сравнять необычное с обычным, перевести неординарное в ранг ординарного.

По такому руслу двигались и мысли Лозовского.

Что, собственно, он узнал в Должанке? То, чего в глубине души и желал узнать.