– Куда он летит? – зачем-то спросил Стас.

– В Тюмень. Буду часа через полтора. Передай трубку дежурному.

– Слушаю! – раздраженно бросил подполковник и тут же заулыбался. – Да не может быть!.. И тебя тоже, Паша, с прошедшими...

Прикрыв трубку ладонью, он сделал маленькому капитану как бы удаляющий знак.

– Пройдемте, – вежливо предложил капитан и провел Стаса в комнату с железной дверью, решеткой на окне и привинченными к полу столом и двумя металлическими стульями. Вышел, потом вернулся и положил на стол стопку бумаги.

– Напишите заявление на имя начальника Московского уголовного розыска. В нем изложите следующее. Когда, где, при каких обстоятельствах вы получили свое водительское удостоверение. Фамилии, даты.

– Не буду я ничего писать!

– Ваше право, – равнодушно сказал капитан.

Дверь за ним закрылась, лязгнул замок.

Лязгнул как?

«Как винтовочный затвор конвоя».

«Я остался один в комнате для допросов, все в которой было призвано приучить попавшего сюда человека к мысли, что он уже не личность и даже не гражданин, а безликая песчинка, попавшая в жернова российской правоохранительной системы, – написалась в сознании Стаса фраза из репортажа. – Как мало, оказывается, для этого нужно! Отобрать документы, галстук, ремень и шнурки. Всего-то!»

«Впрочем, галстук, ремень и шнурки мне оставили, – исправил он фактическую неточность. – Сказалось в этом уважение милиции к журналистам? Нет. Сказался страх. Потому что журналисты сегодня – единственная защита россиян от милицейского произвола!»

IV

Прошло полтора часа. Тюрин не появился. Прошло два часа. Тюрина не было. В комнату никто не входил, из-за железной двери доносились слабые отголоски жизни: шаги, лающие мужские голоса, топот многих ног, ругань – словно бы кого-то тащили по коридору. Лишь однажды дверь открылась, маленький капитан молча показал на Стаса другому милицейскому капитану, как бы передавая по смене закрепленное за ним имущество. И снова потянулось время.

Стас то сидел на неудобном, слишком узком для его грузного тела стуле, то бродил от стены к стене, засунув руки в карманы брюк, то стоял у окна с решеткой, хмуро разглядывая сквозь пыльное стекло безлюдные задворки в грязных сугробах.

"В таком положении, в каком оказался я, время останавливается, – сочинялся в его уме текст будущего репортажа. – И что примечательно? Человеку не предъявлено никаких обвинений, а он уже чувствует необходимость оправдываться.

Поневоле позавидуешь преступнику, который знает, за что его взяли. А о чем думать законопослушному гражданину?"

А в самом деле – о чем?

«Вот о чем – о том, где он мог преступить или преступил закон. Какой простор для воображения! А есть ли в России человек, который хотя бы раз не преступил закон? Кто этот человек? Предприниматель? Чиновник? Торговец? Учитель? Врач? Судья? Милиционер? Даже президент России. Да, даже президент! Посади его под замок – на сколько лет строгого режима он припомнит своих деяний?»

«Нет, про президента не стоит, – поправился Стас. – Попов не пропустит. Лучше так: даже простой работяга. Покажите мне работягу, который ни разу ничего не украл с родного завода!»

Да, так лучше.

«Странно, но водворение человека в одиночную камеру не изолирует его от внешнего мира, а напротив – разрушает преграду, отделяющую его от других людей, заставляет почувствовать, что он – один из. Да, всего лишь один из. И с ним может случиться то же, о чем он читает в газетах, видит по телевизору, но не соотносит с собой: он может стать жертвой царящего в обществе произвола.