Вот так, козлы!

Теперь нужен поворот.

«И в этом смысле журналист – вовсе не исключение. Убийство тележурналиста Влада Листьева, убийство корреспондента „Московского комсомольца“ Дмитрия Холодова, „случайная“ авиакатастрофа, унесшая жизнь блистательного журналиста Артема Боровика, – об этом знают все. Но кто знает, сколько журналистов погибло в таких же „случайных“ дорожно-транспортных происшествиях, стало „случайными“ жертвами пьяных или обкуренных отморозков? Кто задумывался о судьбе одного из самых уважаемых российских журналистов Александра Павловича Вознюка...»

Нет, не нужно о Вознюке, остановил себя Стас. Не нужно о нем, ни к чему. Даже думать о нем не нужно. Но продолжалось думать.

Само.

В ставшей почти легендарной истории о том, как Стас Шинкарев, восемнадцатилетний мальчишка из Тулы, проработавший после школы полгода в заводской многотиражке, стал специальным корреспондентом престижного «Московского комсомольца», правдой было почти все. Да, он пробился к главному редактору и заявил, что чувствует в себе силы заменить Дмитрия Холодова. Да, главный его послал. Да, две недели Стас с утра до окончания рабочего дня торчал возле редакции (хотя ночевал не на вокзалах, а в Черемушках, в квартире отца), а вечерами слонялся по Центральному дому журналиста, куда проникал за полтинник швейцару, пил кофе в баре, прислушивался к разговорам, думая с тоской, станет ли он когда-нибудь здесь своим. Утром он снова был на своем посту.

Да, в конце концов главный сдался и отправил его в командировку в Чечню.

Но произошло это не просто так. При разговоре с главным редактором «Московского комсомольца» в кабинете присутствовал человек, на которого Стас не обратил внимания. Было ему лет пятьдесят. Нервное испитое лицо, слегка искривленный, как у многих бывших боксеров, нос. Джинсы, кроссовки, потрепанная кожаная куртка из турецкого ширпотреба. Но держался в кабинете свободно, сидел, небрежно развалясь в кресле. Слушая взволнованную речь Стаса, молча усмехался и покачивал головой. Потом Стас видел его пару раз входящим в редакцию «МК» и выходящим из редакции. А в конце второй недели встретил в ЦДЖ.

Дом закрывался. Вместе с толпой крепко поддатых шумных журналистов Стас вышел во дворик и сел на скамейку возле чугунной решетки, отделявшей ЦДЖ от Никитского бульвара. Начал накрапывать тоскливый мартовский дождь. Настроение у Стаса было подстать погоде. С чувством безнадежности он решал, пора ему возвращаться в постылую Тулу или стоит еще пару дней подежурить возле «Московского комсомольца». Рядом плюхнулся этот человек, спьяну закурил сигарету не тем концом, выматерился, мутно посмотрел на Стаса и спросил:

– Знаешь меня?

– Нет, – сказал Стас.

– Я Вознюк. Поймай мне, сынок, такси.

Имя это ничего не говорило Стасу, но он все же пошел и договорился с частником на «жигуле», не понимая, зачем ему это нужно. Но впереди ждала пустая одинокая ночь, а этот пьянчуга был из того круга, к которому страстно, всей душой хотел принадлежать Стас.

Разглядев Вознюка, водитель взбунтовался:

– Он же бухой! Не повезу! Выгружай к такой матери!

– Поеду с ним, – успокоил его Стас.

– На Нагорную! – распорядился Вознюк и отрубился.

Приехали на Нагорную. Вознюк упорно не желал пробуждаться. Пришлось везти его к себе в Черемушки. Это было совсем глупо, но не выбрасывать же человека на улицу, в дождь.