У нас другие возможности контролировать ситуацию.

– Мне передали, что вы считаете смерть корреспондента Степанова убийством. На чем основано ваше предположение?

– Это не предположение. Это уверенность. Но я не намерен навязывать вам свое мнение.

– Мы можем вызвать вас на допрос в качестве свидетеля, – с мягкой угрозой напомнил начальник УВД.

– Можете. Только это сделаете не вы, а следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры.

Начальник УВД не привык, чтобы с ним так разговаривали.

Он исподлобья, испытующе посмотрел на высокомерное, сонное лицо Лозовского, выглядевшего в надетом по такому случаю черном костюме и строгом галстуке, как нагло-самоуверенный депутат Госдумы, и решил отношений не обострять.

– Я возьму следствие под личный контроль, – примирительным тоном пообещал он.

– А вот это правильно, генерал, – одобрил Лозовский, прекрасно понимая, что личный контроль ограничится тем, что у следователя истребуют объяснительную записку, в которой будет изложена версия происшествия, основанная на свидетельских показаниях и акте судебно-медицинской экспертизы. И не имеет значения, появился этот акт по умыслу или местный судмедэксперт накатал его по просьбе следователя, которому нужно было без лишней мороки закрыть дело.

– Убийство журналистов стало дурной российской традицией, – добавил Лозовский так же высокомерно, брезгливо, сонно. – На этот раз мы не дадим спустить дело на тормозах.

Предоставив кругам от брошенного им камня расходиться по Тюмени, где, как и во всех таких городах, новости не имели обыкновения задерживаться на одном месте, он отыскал дом Степанова в «Затюменке», как называли район за речкой Тюменкой, передал вдове Коли Степанова десять тысяч долларов от «Российского курьера» и выразил соболезнование, ненавидя себя за убогость слов, несовместимых с огромностью беды, обрушившейся на эту маленькую милую женщину.

Лозовский знал ее еще совсем девчонкой. Она работала медсестрой в подмосковном военном госпитале, в котором после операции лечился Степанов. Приезжая проведать его, Лозовский часто заставал ее возле его постели. Она держала его за руку и молчала. В Тюмень он вернулся с ней. У них было двое детей.

Дочь, старшая, сразу после школы вышла замуж за военного моряка, жила в мужем в гарнизоне в Находке. На похороны отца не прилетела – очень дорогая дорога. Сын учился на первом курсе Тюменского инженерно-строительного института. Он был в отца – такой же застенчивый, с такой же мягкой, словно бы виноватой улыбкой. Сидел, сутулясь, зажав руки в коленях, лишь изредка, успокаивая, трогал мать за плечо.

Денег она словно бы не увидела, даже не поняла, что это деньги. Она была еще там, в черном омуте смерти, которая оглушает и слепит втянутых в свою воронку людей, а для посторонних – что ж, дело житейское.

– Он вас любил, Володя, он вас любил, – несколько раз повторила она. – Он был так рад вашему звонку. Так хотел написать хороший очерк, так хотел!

Все дела заняли у Лозовского полдня. Осталось одно: помянуть Степанова. Сняв пыжиковую шапку и отогнув капюшон канадской «аляски», в которой всегда ездил в зимние командировки, не чувствуя ни мороза, ни ветра, он стоял в легком чистом снегу, какого никогда не бывает в Москве, смотрел на снимок Степанова, а душу терзало: «Он вас любил, Володя, он вас любил».

Белесое ледяное солнце клонилось к закату. От шоссе, на обочине которого стояла красная «Нива» «Тюменских ведомостей», длинными синими тенями тянулись два следа. Один Лозовского, другой молодого журналиста из «Тюменских ведомостей», репортера отдела информации, которым заведовал Степанов.