Звали его Эдиком, он был рыжеватый, шустрый, с живым смышленым лицом. Фамилия у него была в масть – Рыжов. Он сам предложил Лозовскому показать могилу Степанова и теперь стоял в деликатном отдалении, втягивая непокрытую голову с короткой стрижкой в овчину черного дубленого тулупа, слишком большого для его щуплого тела.

Лозовский догадывался, чем вызвана его услужливость.

Стало вакантным место нештатного собкора «Российского курьера». Должность без зарплаты, но открывающая возможность печататься в «Курьере», ездить на стажировку в Москву и серьезно повышающая статус местного журналиста. Лозовский ждал, что Эдик заговорит об этом, но тот молчал, понимая, что сейчас не время и не место для дел.

– Наденьте шапку, Владимир Иванович. Не Москва, уши отморозите, – не выдержал наконец Эдик и сам поспешно нахлобучил ушанку.

– Да, конечно, – рассеянно отозвался Лозовский. – В аэропорту ресторан есть?

– Ну! Какой же аэропорт без ресторана? Аэропорт может быть без самолетов, а без ресторана это не аэропорт. А мы все-таки не хухры-мухры – нефтяная столица Сибири!

– Поехали, помянем капитана Степанова.

– Может, здесь? – неуверенно предложил Эдик, извлекая из глубин тулупа бутылку водки и выжидающе глядя на Лозовского, готовый в любой момент водку убрать и сделать вид, что ничего он не предлагал, а просто показал, что у него совершенно случайно оказалась с собой эта бутылка.

– Грамотно, – одобрил Лозовский. – Закусь?

– А как же? – обрадовался Эдик и вытащил горбушку черного хлеба. – Есть. У нас все есть. А чего нет, того нам и не надо. Степаныч так всегда говорил.

– Да ты, брат, вполне сложившийся журналист. Верстай.

– Стаканов нету, – растерянно признался Эдик. – Хотел купить по дороге... Забыл.

– А вот это, Эдуард, непрофессионально. Ну ничего, опыт дело наживное. Какие твои годы.

Устроились на очищенной от снега скамейке. По очереди приложились к бутылке, занюхали хлебом. Молча посидели, чувствуя неуместность любых слов, даже привычно-ритуальных, в этом царстве голубого снега и тишины, в которую не проникали ни гул самолетов, ни моторы проносящихся по шоссе машин.

Самолеты и машины двигались беззвучно, как на экране телевизора, у которого выключен звук.

– Такие-то вот дела, Эдуард, – проговорил Лозовский, ощущая, как водка размывает скопившийся внутри лед. – Так он и не написал очерка. Да и ладно. Если бы ты знал, что жить тебе осталось всего день, стал бы ты писать очерк? Нет. И я бы не стал.

– А что бы вы делали?

– Что? Не знаю. Впрочем, знаю. Собрал бы вокруг себя всех своих. Жену, стариков, детей. И побыл бы с ними. Просто так.

Чтобы они поняли, что я их люблю.

– Почему вы сказали, что он не написал очерка? – спросил, помолчав, Эдик. – Он написал.

– Откуда ты знаешь?

– Он читал мне куски. Начало там было такое – про Христича: «Он выпрыгнул из кабины вездехода, закуржавевшего, как лошадь-монголка». «Будто обметенный полярными вьюгами». В смысле седой.

– Разве он виделся с Христичем?

– Когда первый раз полетел в Нюду, нет. Сказал, что нет.

Христича вызвали в Тюмень. Они разминулись.

– Откуда же он узнал, что Христич седой?

– Рассказали. Или домыслил. Поэтому решил слетать еще раз. Раз написал, что видел, нужно увидеть. Я ему говорю: вычеркни, Степаныч, охота тебе туда тащиться. Погоды такие, что застрянешь в Нюде до Нового года. Нет, говорит, жалко. Начало действительно получилось живое... Вы курите?

– Нет.