— А что здесь? — интересуется Егоров.

— Отходы, тудыть их. Степан же один сегодня, а тут вдвоём надо, тяжелый, итить, вот и оставил.

— Отходы? — Егоров подходит ближе и зачем-то заглядывает. Там, в кровавых отбросах, в освещенной части, куда добивает лампа, он различает какое-то движение, присматривается, и слышит странный булькающий стон, похожий на хрип:

— Папочка…

Рябиновая ночь

Максим Кабир

Сознание медленно, как разбухший в речной воде труп, всплывало к забрезжившему свету, перекачивалось на волнах лениво, и Олег подумал: это был сон. Могила, полная хлеба и шевелящаяся серая масса, облепившая карбюратор.

Он даже улыбнулся облегчённо внутри своих мыслей. Он дома, нежится в постели. Варюша спит рядом. Сегодня выходной, и можно поваляться до десяти. Пожалуй, завтрак он приготовит сам, а позже они займутся любовью…

Чёртова деревня и брат Вари — обычный кошмар, ведь они обсуждали накануне поездку, и…

Олег нахмурился, пытаясь понять, умирала ли Варина тётя в реальности, или это тоже часть сновидения. Разум неумолимо стремился к свету, к поверхности, и тревога охватывала мужчину.

Постель слишком жёсткая. Деревянная, в занозах…

Олег разлепил веки.

Он лежал на полу, на не струганых досках. Чужая комната будто бы шевелилась, зыбко выгибались стены. Такой эффект создавало жёлтое, льющееся с широких подоконников сияние. Свечи, целый лес свечей, тонких, толстых, длинных, приземистых.

Кривящийся зёв печного шестка словно нашёптывал: не сон, нет. Вы действительно застряли в богом забытой деревне, и кое-кто вовсе не желает вас отпускать.

Затылок саднило. Причина, почему он очутился на полу, вырисовывалась за дымкой и внушала страх.

Ночь льнула к окнам. В стекле отражались пляшущие огоньки и растерянный мужчина.

— Милый?

Варя выпрямилась на постели. Кажется, была тоже удивлена, что, вопреки планам, они заночевали в Рябиновке.

Старомодная кровать скрипнула, Варя, поправляя помятые вещи, приблизилась к своему жениху. Припухшие ото сна глаза зафиксировались на свечах.

— Это ты зажёг?

— Нет, — хрипловато ответил Олег, — твой брат, Коля, он…

Разрозненные воспоминания сложились в картинку. Серые тельца, облюбовавшие двигатель. Олег пятится от машины, и что-то тяжёлое впечатывается в череп.

Пальцы ощупали шишку.

— Вырубил меня, — мрачно подытожил Олег.

— Что? — часто заморгала Варя, — Почему?

— Наверное, потому что он псих.

— И как долго мы спали?

Сыпля вопросами, она продолжала таращиться на свечи. В горнице пахло чем-то кислым, прогорклым. Простыни сохранили отпечаток Вариного тела. Кирпичная громада печи нависала сбоку. Был ещё пыльный стол, уродливый сервант с сервизом и фотографиями, чьи уголки перечёркивали траурные ленты. Репродукция Шишкина. Неуместный портрет Есенина. Крестьянский поэт был каким-то одутловатым на картине, спившимся, умершим.

— Ты — часов пять, — буркнул Олег, — Телефон разряжен.

Он нашёл выключатель, поклацал. Никакого эффекта. Ещё бы. Из люстры выкрутили все лампочки.

— И мой, — Варя опустила мобильник, и, кажется, теперь по-настоящему проснулась. Испуганный взор заскакал по комнате.

— Он что-то сказал тебе?

— Да. Чистая галиматья.

По стенам метались гротескные тени. За окнами полыхнула молния, загремело. Варя сжалась боязливо.

— Я же говорила!

Он хмыкнул. Хмыканья иногда защищают от безумия.