…Варя спала, свернувшись калачиком, закрыв ладонью своё хорошенькое личико.

Есенин наблюдал, как Олег потормошил невесту. Без толку.

Неужели она так много выпила на поминках?

Поминки… дубовые столы во дворе. Чудные жители полупустой деревушки. Рябиновцы? Рябинчане? Кроны деревьев нахохлились над жующими людьми. Ни облачка на небе.

Они должны были отобедать и возвращаться домой. Как обусловливались, как просила Варя.

Зачем их рассадили порознь? Был ли в этом злой умысел?

Курносая внучка бабы Оксаны выносила из хаты яства. Пюре, каши, свинина. Плескалась водка в штофах. Варя пригубливала коньяк. Её то и дело заслонял рябой старикашка. Олег трижды отнекивался от алкоголя:

— Да за рулём же я.

Варин брат сидел во главе стола, туманная улыбка играла на тонких губах. Точно не он утром похоронил мать.

— За мамку мою! — воскликнул он с излишней лихостью, — земля тебе пухом, мамуль, корми зверей небесных.

— Корми от пуза, — вторила баба Оксана.

Зазвенели вилки, зачавкали беззубо старицы. Олег пил компот из сухофруктов и жевал мясной пирог. Перед глазами стояло сельское кладбище, кресты и надгробия. Аромат цветов, мёда. Обошлись без попов.

— Жарко, — пожаловалась Варя.

— Пекло, — отозвалась баба Оксана. — Мы еле дотянули, чтобы Маланью двадцать седьмого похоронить.

— Почему именно двадцать седьмого? — вклинился в беседу Олег.

— Так она же подарки боженьке передаст, умаслит его!

Варя покосилась умоляюще: не смейся. Она, очевидно, смущалась из-за того, что не плакала на похоронах, ни слезинки не проронила.

Яма под крестом… гроб опускают с помощью расшитых полотенец-рушников. Водитель УАЗика приносит мешки и вместе с могильщиками начинает ссыпать содержимое в яму. Сухари — поразился Олег. Куски чёрствого хлеба ровным слоем покрывают крышку гроба. Могила наполняется крошевом на треть.

— А это зачем? — спросил тогда Олег.

— Тоже традиция, — шепнула Варя, — чтоб не голодала душа.

Олег восхищён. Друзья не поверят: закапывание мертвеца хлебом…

На хлеб полетели комья земли.

Уминая пирог, Олег размышлял над всем, что успел увидеть в Рябиновке. Его не оставляла мысль: при таком навязчивом упоминании бога, местные являются типичными язычниками. И баба Оксана, и Варин брат, и дед, что монотонно жалуется на безработицу. Птицефабрику, дескать, продали масложировому комбинату, рабочих мест мало, зарплата мизерная.

Варя расспрашивала соседку: болела ли тётя?

— А кто не болеет? Болела, сердечная, а нынче на облачке с Христом…

Олег не заметил, как тётю Оксану сменил Коля. Он всё подливал сестре коньяк и шептал на ухо, а она мрачно слушала и кивала…

В пять Варя удалилась в дом. Через десять минут Олег забеспокоился, извинился и пошёл следом. Тенистые коридоры. Веющие сквозняком закоулки. И Варя спит в кровати своей тётушки.

— Притомилась с дороги? — Коля подкрался беззвучно, и Олег едва не ойкнул. В голосе Вариного брата ему мерещится сарказм. Словно он был единственный в Рябиновке, кто не понимал смысла очень смешной шутки.

— С коньяком перебрала, — Олег старался придать голосу обвинительные интонации. Он видел, как активно Коля потчевал сестру коричневым пойлом.

Обычно на вечеринках Варя ограничивалась парой коктейлей. А выпив больше нормы, что бывало всего дважды за год отношений, не засыпала, а бежала к унитазу.

Мысль о снотворном придёт позже.

— Пусть отдыхает, — Коля поманил на улицу.