— Идиоты! — заголосила курносая Артемьева, круглая отличница. — Что наделали! Вот идиоты!

Вадик не видел, к кому она обращалась. Скорей всего, к правому ряду. Артемьева закинула за спину чёрные косы и пулей вылетела из кабинета. Следом за ней сорвался весь класс: извиняться, замаливать, утешать. Все, кроме Вадика, Талишко и моргающей большими карими глазами Одековой, которая, похоже, проспала всё представление.

Вадик посмотрел на свои руки, испачканные смазкой. Вырвал из тетради двойной лист, стал отирать.

— Попали, — сказал Талишко. — Теперь точно на нас повесят.

В кабинет все вернулись без Марии Тимофеевны. Девочки осуждающе зыркали на Вадика и Талишко, но никто не сказал ни слова. Шима, Клюй, Косарёв и Араужо похватали портфели и улизнули. Вадика это устраивало.

* * *

После выходных Шима и его дружки подловили Вадика в туалете.

— Сдал меня, ушастый, — грозно сказал Шима.

— Кому?

— Марийке, крыса!

— Это что за манеру ты взял? — плохо подражая голосу классной, прогнусавил Клюй. — Шестерить вздумал.

— Нет, — выдавил Вадик. — Я…

Никого он не сдавал. Его не вызывали к директору. Он не бегал извиняться перед Марией Тимофеевной (угрюмая классная на следующий день влепила ему трояк за решённую от и до задачу). Не умел просить прощения — да и за что? В чём он виноват? В том, что Шима использовал его и других в качестве тарана?

Шима прижал Вадика к грязному кафелю (в туалетах школы «Свои» всегда звучала классическая музыка, а со стен взирали супергерои), положил руку на горло, но тут скрипнула дверь — и крепыш отступил. Вошедший старшеклассник лениво глянул на собрание у рукомойников. Взгляд остановился на смуглом, с близко посаженными глазками лице Араужо. Старший ухмыльнулся.

— Ты зачем Кука съел? — спросил он и, не дождавшись ответа, скрылся за перегородкой.

Шима похлопал Вадика по щеке.

— Готовься после уроков, Рябина.

— Ягодки обрывать будем, — заржал Клюй.

Банда оставила его одного. Из крана монотонно капала вода.

— А кто такой Кук? — донёсся из коридора озадаченный голос Араужо.

— Твой дед, — ответил Косарёв, и Клюй снова зареготал.

Вадик покрутил вентиль. Вода продолжала капать. Тогда он вышел из туалета и побрёл по светлому коридору с сальными окнами. За стёклами шелестели ломкие листья клёна. Мимо прошёл географ, глянул безразлично. Помог бы он Вадику, если бы знал, в какой переплёт тот угодил? Ага, как же. Взрослые здесь — в этом кошмарном месте, где нужно молча сидеть, говорить, только подняв руку, и соблюдать дурацкие правила — не помогали, а управляли. Правили. Они не прислушивались к школьникам — какой смысл? Не верили в их свободу — зачем? Свобода порождает агрессию. Если дать детям самостоятельно принимать решения, начнётся анархия. Они не знали или не хотели знать, что на самом деле всё обстоит наоборот. Когда у ребёнка сжато горло — он хочет схватить за горло других…

Он задержался после уроков, чтобы переписать с доски домашнее задание, которое вполне мог переписать (и даже решить) в отведённое учителем время. У гардероба перетягивали портфель взъерошенные первоклашки. Бородатый дедушка, которого дети обзывали Лешим, протянул Вадику куртку и невесело подмигнул, словно что-то знал.

Выйдя через узкую северную калитку и нырнув во дворы, Вадик облегчённо вздохнул.

Рано.