И они отступили.

Вадик старался не заплакать. От боли, обиды. От того, что ничего не закончилось; позже, позже. Тяжело дыша, он отвернулся от удаляющихся голосов («Одноглазый родил лопоухого», — кричал Клюй, остальные смеялись), прижался спиной к будке таксофона — осколок стекла качнулся в проржавелой двери, почувствовал на плече тёплые длинные пальцы и, уронив голову на грудь, зарыдал.

— Ну что ты… — сказал мужчина. — Хотя поплачь, поплачь. Полегчает.

От него пахло дешёвым табаком. Здоровый глаз смотрел поверх головы мальчика, туда, куда ушли хулиганы; слепой, словно наполненный молоком, глаз слезился.

— Поплачь… хотя они того не стоят. Только презрения. Они слабые… — Мальчик поднял на него глаза. — Да, да, слабые. Втроём на одного — сильные бы так не поступили. Им кажется, что они крутые, но это не так.

— Что я им сделал? — Вадик растирал по лицу слёзы. Кружилась голова.

— Ничего. Ты ни в чём не виноват. Не копайся в себе. Таким, как они, убогим и слабым, не нужен повод. Причина — только в них, в их родителях, жизни, страхе… Они отталкивают от себя всё светлое, доброе, то, чего не понимают и боятся.

— Боятся меня? — В ушах по-прежнему звенело: не дзинь-дзинь-дзинь, а долгое, вытянутое в струну дзи-и-инь. Вадику казалось, что его голова — сведённые маршевые тарелки.

— Тебя. Других. Потому что не могут быть такими же. Пойми, дело не в этом, — Шершавые пальцы коснулись родимого пятна, — и не в этом, — Дотронулись до левого уха. — Дело в них. Им страшно, поэтому они сбиваются в стаю. Не конфликтуют, конфликт — это личное, а травят. И те, кто говорят «Сам виноват!», ничем их не лучше.

Вадик снова расплакался.

— Ничего, это ничего. Я здесь. Тебе плохо, и я здесь. Это нельзя просто переждать. Надо защищаться. И мы будем защищаться.

* * *

Две недели он думал, что его оставили в покое. Снова позволили быть невидимкой. Поклевали, унизили — и насытились. Вадик немного осмелел для того, чтобы если не участвовать в жизни класса, то хотя бы не сильно из неё выпадать.

Талишко (случившимся у таксофона Вадик поделился только с ним) нарисовал шестистраничный комикс, в котором ушастый мальчик, подозрительно, но не обидно похожий на Вадика, делал ловушки, в которые попадали ребята, подозрительно похожие на Шиму, Клюя и Араужо. Особенно удался Араужо — длинненький, чёрненький, с вечно открытым ртом и коровьими глазами. У нарисованного Клюя вырос настоящий орлиный клюв. А Шима… угловатый Шима чаще всех умирал, на последней странице — в петле, спрятанной в стенде для фотографирования с вырезанными лицами. Во время уроков друзья осторожно выуживали комикс с полочки под столешницей и тихо хихикали.

Двухнедельная передышка закончилась на пике весёлости: вечно сонная Одекова во время диктанта обнаружила на парте таракана, взвизгнула «таракан!», и мужская половина класса тут же подхватила, издеваясь: «тарака-а-а-а-ан!» От крика завибрировали стёкла. Тамара Алексеевна, учительница русского, когда удалось унять общий вопль, заклеймила всех мальчиков: «Ничего путного из вас не выйдет», но на душе было хорошо, слишком хорошо — Вадик даже устыдился: он был как все. Все. В этом слове не было ничего хорошего — так объяснял отец. Оно готовило почву для травли. «Все должны быть стройными». «Все мальчики должны скрывать слёзы». Оно, это опасное «все», запрещало быть другим… Или к веселью это не относилось? Наверное, нет…

Отзвучал «тарака-а-а-а-ан!», и насмешки, издёвки, тычки, захваты и угрозы посыпались с новой силой.