— Как, как… Да никак! Зашипела, гадостей нам наговорила… Сказала, что, если Лешка еще раз на нее руку поднимет, она эту руку вырвет. Так сказала, что Лешка сразу поверил! Шальная была, говорю же… Но помогала неплохо, без этого тяжко будет. Слушайте, а нам не положена какая-нибудь пенсия по потере кормильца?

— Это была ваша дочь, — не выдержал Матвей. Он знал, что собеседница его не поймет, а промолчать все равно не сумел. — Вы должны были оставаться ее кормильцами.

— Так это… мы ж и кормили ее! Восемнадцать лет…

Как и следовало ожидать, ничего она не поняла. Виноградова смотрела на него водянистыми глазами, лишенными намека и на злобу, и на осознание собственных ошибок. Она всегда так жила: просто плыла по течению, чаще принимая судьбу, чем что-то меняя. С чего бы ей вести себя иначе теперь?

Не следовало ожидать, что у нее с Дашей были доверительные отношения, значит, и правду она знала не до конца. А вот кто знал — непонятно…

— Я могу осмотреть ее комнату? — спросил Матвей. — Образно говоря, потому что я сомневаюсь, что у нее была собственная комната. Где она спала?

— У нее было кресло-кровать… У нас несколько таких, очень удобно!

Удобно для общежития — может быть, но никаких личных данных не сохраняет.

— А ее стол? Тумбочка, шкаф? Где хранились ее вещи?

— Повсюду хранились, — Виноградова обвела рукой окружающее пространство. — У нас тут особо не пошикуешь! Я ж говорю, государство ни черта не помогает, выкручиваемся как можем… Ее шмотки там повсюду разбросаны, многое растащили уже.

— Кто растащил?

— Другие дети. Как только я узнала, что Дашка наша умерла, я позволила им брать, что понравится. Ну а что? Дашке все это больше не понадобится… Очень жалко ее, конечно. Но и она учудила напоследок… Не представляю, как ее вообще хоронить, если на кладбище все заледенело! Это же, наверно, очень дорого…

Матвей почувствовал, что ему тошно оставаться здесь. Хотя четко опознаваемой вони в домике не было, всего лишь общая духота пыльного захламленного помещения… Дело было вообще не в запахах. Он боялся повести себя непрофессионально, наговорить лишнего — а это уже срыв. Поэтому Матвей поспешил попрощаться. Виноградова не заметила, что спросил он маловато для журналиста, да и записывать ее слова не стал. Она была просто рада, что он ушел, ничего не требуя.

Снаружи стало легче, хотя тошнота пока не отпускала. Матвей замер во дворе, и собака уже не смела на него лаять — видела, что от лая он не уходит и не пугается, а к более решительным действиям она была не готова. Матвей же просто дышал, медленно, будто очищая легкие морозным воздухом, вымывая из себя чужие слова.

Нельзя сказать, что его восприятие Даши Виноградовой кардинально изменилось — чего-то подобного он ожидал после слов Олега Наумова, который встречался с девушкой всего пару раз. Целеустремленная. Уже побитая жизнью, наверняка недоверчивая. Не желающая беременеть — и все равно забеременевшая.

Об этом еще предстояло подумать. Понятно, что Даша могла выступать против полноценной половой жизни, но согласилась на типично подростковую дурь, которая и привела в итоге к беременности. Вопрос в том, какой мужчина был в этом заинтересован. Мать Даши сказала, что девушка отказывалась от любых знакомств, игнорировала ровесников — а именно ровесник лучше всего подходил на роль отца ребенка. Где она нашла его? Где они встречались? И не он ли ее убил?

Хотя нет, вряд ли… Маловероятно уже то, что Даша использовала ребенка для шантажа. Ей не хотелось так рано заводить детей, она вполне могла не знать о своем состоянии. Узнала бы — сделала бы аборт, однако вряд ли занялась бы шантажом.