Больной замер. Осмелиться ли ей противоречить? Она уверенно продолжала:

– Вы читаете эти книги, потому что у вас сердце разрывается оттого, что никто их больше не читает. Вы не выносите забвения, и вам жаль забытых людей.

Он не ответил. Андромаха разгадала его сокровенную тайну с такой же легкостью, с какой Белисарио вырвал сердце из груди поверженного врага в Oro en ramas Переса Харамильо (Буэнос-Айрес, 1931).

– Вам бы хотелось воскресить их силой чтения.

Не дав ему откликнуться, она сказала, что идет готовить чай, и вышла из комнаты. Сеньор Адриа похлопал себя по груди, чтобы убедиться, что из нее не выскочило сердце. И обреченно заключил, что в отсутствие Андромахи Троя неотвратимо скрылась во тьме.

Сидя на кухне, Виктория кипятила воду на медленном огне, перебирая в голове обрывки разговора и многие другие вещи, о которых она с каждым днем задумывалась все глубже, да, они уже начинали бороздить ее молодую, нежнейшую, тонкую кожу, хотя Тони этого пока и не замечал. Тут, как эхо Роландова рога, издали донеслись до нее слова:

– Это еще вопрос стиля, слышишь?

Так кричал ей сеньор Адриа, из-за далеких гор, хриплым от ангины голосом. Виктория направилась к нему в комнату в некотором волнении. Впервые она почти физически почувствовала, что, проходя по коридору вдоль полок, посвященных ФРАНЦУЗСКОМУ ТЕАТРУ XVIII ВЕКА, приближается к его спальне, потому что он тянет за соединяющую их невидимую нить, как Тезей возвращался в укрытие к Ариадне после победы над минотавром.

– В каком смысле вопрос стиля? – И над ложем больного вновь засияло солнце.

– Я имею в виду, что многое зависит от стиля. – Он взмахнул рукой. – Если произведение хорошо написано, между его строк живет создавший его человек.

Она не совсем поняла, что это значит, но образ произвел на нее впечатление. Словно читая ее мысли, сеньор Адриа продолжал:

– Это вовсе не образ, так оно и есть на самом деле: в стиле живет душа. Хорошо написанную книгу невозможно забыть. Я люблю тебя.

– Простите?

– Такие затертые слова, как «я люблю тебя», могут быть частью души, если искусно вписать их в стилистически верный и продуманный контекст. Видишь? Я люблю тебя.

– Конечно, но если эти слова ни с чем не связаны…

– Ты права: нужно рассматривать их в связи с тем, что их окружает… Сейчас поймешь: скажи их ты.

– Я тебя люблю.

И сеньор Адриа растаял, кровь застыла в его жилах от восторга, и мощный электрический разряд пронзил его память, потрясая до мозга костей. Сокрушенная Андромаха призналась ему в любви. Тут засвистел чайник, и они очнулись. Она встала с кровати, а он протянул к ней руку, будто Эней, словно говоря, да-да, конечно, гаси огонь, горящий там, не тот огонь, что у меня пылает в сердце.

Дидона вышла из спальни в некоторой растерянности. Выходит, это было признание в любви?

Сеньор Адриа лежал в кровати, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни, пытаясь угадать по ним, чем занято его божество, коря себя за трусость, за то, что не способен взять ее за руку, привлечь к себе в постель и, обнаженную, ласкать, следуя примеру Игнациуса, который так и сделал с Лаурой в Laura und Ignatius Лоттара Мартина Грасса (Мюнстер, 1888).

– И вовсе я не трус. Просто у нее есть парень, – проговорил он вслух, чтобы проверить, как это звучит: однако сам себя не убедил.

– Что вы сказали?

Виктория в тишине входила в комнату с дымящимся чайником на подносе. Хотя несла его не в холода троянских зим, а в жаркую спальню сеньора Адриа.

– Да так, сказал, давненько не болел, лет десять.

Она машинально потрогала ему лоб.