Барух, устремив взгляд памяти далеко в прошлое, начал свой рассказ с пролога. Имя мое Иосиф Коэн, сказал он, и долгий зимний путь привел меня к вам по воле и приказу моего почтенного учителя. Его желанием было поведать им, что много недель шагая в ненастье по нескончаемой дороге из Амстердама в Лодзь, прозябая в невыносимых для жизни условиях, он тем не менее в любой момент с радостью отдал бы такие невинные и простые наслаждения, как сон на доброй охапке соломы на постоялом дворе или ломоть сыра, купленный на деревенской ярмарке, за одну-единственную молитву Арвит в неверном свете сумерек или же за благословение Ашер яцар.

(Он человек святой. Выше всяких похвал.)

– Мой господин, Мартен Класон Сорг, – продолжал Барух, – известный в Амстердаме бриллиантовых дел мастер.

– Да явит ему себя Адонай в своей славе, когда придет его время, за дела его праведные, – отозвался Исаак, и все, кроме Хаима, сказали аминь.

– Как-то раз я увидел, что учитель в крайнем беспокойстве склонился над бухгалтерскими книгами: он с каждым днем уделяет все больше внимания им, а не бриллиантам, ибо медленно, но неотвратимо теряет зрение. «Что с вами, мастер Мартен?» – вырвалось у меня. И он ответил мне, что думает об одолжении, какое мог бы оказать ему лишь я один, и все же у него не хватает духу попросить меня об этом. «Из всех услуг на свете, мастер Сорг, какую же, по-вашему, я не сумел бы оказать вам?» Почтенный мой учитель устремил на меня взгляд светящихся мудростью серых глаз и проговорил, мне хотелось бы выразить свое почтение мастеру Исааку Маттесу из города Лодзи, что в далекой Польше.

– Велик Господь! – вновь изумился цадик Исаак Маттес. – Кто же поведал ему обо мне, если мне он вовсе не знаком?

– Вашу работу знают в Амстердаме. Ваша огранка всем известна и вызывает всеобщий восторг.

– Ты слышишь, Темерль? – с гордостью обратился к жене Исаак. – А я-то думал, что делю радость труда лишь с алмазом в тот час, когда получается удачной огранкой разбудить потаенный в нем огонь.

– Меня всегда восхищала, – смиренно промолвил Барух, – способность разжечь драгоценный огонь во льду алмаза. – И чуть потише, таким голосом, что у иных пошли мурашки по коже, закончил: – Господь не дал мне этого дара.

В наступившей тишине каждый из них молча возблагодарил Элоима.

(А руки-то, руки у него, как у бриллиантовых дел мастера, такие тонкие, такие благородные, с так аккуратно подрезанными ногтями. Красивые какие.)

После того как все благочестиво помолчали, Барух продолжил:

– Он дал мне три тысячи голландских флоринов и коня, посоветовал мне постараться узнать и полюбить на моем пути новых людей, незнакомые селения и чужие языки и строго наказал мне продвигаться на восток в сторону Лодзи, где, он был уверен, я смогу на некоторое время остановиться, пользуясь гостеприимством мастера Исаака, перед тем как снова пуститься в дорогу.

(О, пусть он останется здесь навсегда, пусть останется здесь навсегда.)

Исаак Маттес встревоженно погладил себя по подбородку, посмотрел на Темерль, увидел поддержку в ее взгляде и одобрительно кивнул в ответ на просьбу гостя.

– Я выехал из Амстердама в один из солнечных, но самых морозных дней в начале зимы. Снега на полях не было, но ветер, пришедший с востока, может быть даже из ваших краев, дул ужасно студеный, мешая Ламберту продвигаться вперед. В Утрехте, слишком похожем на Амстердам, я провел лишь одну ночь, следуя совету учителя ехать на поиски новых людей, неизвестных стран и незнакомых языков. В Мюнстере я пробыл уже чуть дольше: наречие их сродни нашему, но рот будто соломой набит, они молчаливее и имеют странное обыкновение…

– Мюнстер – прибежище папистов, – раздался ледяной голос Хаима, будущего рабби, впервые за весь вечер.