Тогда с уверенностью, приходящей, когда знаешь, что творишь правосудие, Виктория, посвященная в великие тайны, помазанная на царство, спустилась по лестнице, стоя на которой стирала пыль с АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИИ, и вошла в кабинет. Она чрезвычайно нежно взяла под руку сеньора Адриа, вручила ему перьевую метелку, прошептала, что обязательно нужно довести до конца работу над АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИЕЙ, там, в коридоре, а сама опустилась на стул, у стола, в кабинете. Сеньор Адриа поглядел на перьевую метелку, внимательным взглядом окинул все вокруг и вышел из комнаты, не говоря ни слова. А Андромаха не теряла времени; ей была уже предельно ясна предстоявшая задача: в размышлениях Сеамбры Пинто о Коимбре межвоенного периода, несомненно, содержались более глубокие тайны, чем в религиозных сонетах Уильяма Спендера. Она открыла книгу и заметила, что на корешке тома, еще даже не поставленного на полку, уже скопилась пыль. Она брезгливо поморщилась и пометила себе на бумажке, что придется объяснить сеньору Адриа, когда он к ней зайдет, что книги, лежащие на столе, тоже необходимо содержать в чистоте. Уже на третьей странице она нашла отличную цитату: «Коимбра, ты не одинока, если каждое утро раскрываются окна твоих домов и ставни весело стучат о стены». Веселье ставен, веселье женщины, распахивающей окна своего дома в Коимбре навстречу новому дню… Виктории бы хотелось быть рядом с Сеамброй Пинто, когда ему пришла в голову эта мысль; однако приходилось довольствоваться тем, чтобы найти ее в книге много лет спустя, когда писателя уже нет в живых. Она с уважением перечитала ее, переписала на библиотечную карточку и добавила: «Коимбра». Антонио Сеамбра Пинто. Лиссабон, 1953. И тут же решила, что ей было бы очень интересно, раз уж она теперь рассталась с Тони, который с каждым днем становился все невыносимее (она застала их с Лурдес у него дома на диване, это стало последней каплей), раз уж теперь у нее больше свободного времени, попробовать установить связи, нерушимые узы, существующие между книгами; поскольку это непосредственное, очень южное описание, найденное в произведении Сеамбры Пинто (см. выше), напомнило ей, как «порт покрылся тонким слоем пыли, заметной лишь ее чуткому сердцу» (Selbstaufopferung М. Хенша. Берлин, 1921).

В коридоре, дыша пылью АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИИ, чихнул сеньор Адриа, подсчитывая, что ему понадобится еще не меньше часа для того, чтобы довести свою работу до конца: смахнуть пыль с каждой книги, с каждого корешка, чтобы постыдной небрежности и низости забвения не осталось и следа в дивной библиотеке Андромахи.

Глаза как бриллианты

И Яхве сказал мне: «Как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое. Не бойся сынов дома Израилева и не страшись перед лицем их, ибо они мятежный дом».

1

Исаак Маттес с торжественным видом поднялся и заключил юношу в объятия. За что ему выпала такая честь? По какой причине, да славен будь Господь, почтенный Мартен Амстердамский оказался к нему столь благосклонен? Все еще стоя, неторопливо, чтобы Баруху было понятно каждое слово, он произнес на безупречном идише, сын мой, да запечатлеется навек в нашей памяти сегодняшнее празднование священной субботы. Вся семья Маттесов, кроме недоверчивого Хаима, сказала аминь. И Господь услышал его молитвы, и этого шаббата никто из них не забыл до конца своих дней. Ни достойный Исаак, ни его супруга Темерль, ни их красавица-дочь Сара, глаза которой глядели на гостя, сияя, как бриллианты, ни осмотрительный старший сын Хаим, главный книжник в семье, равнодушный к ремеслу ювелира и преданный изучению Торы, ни младшие, Аарон и Даниил, которым далеко еще было до бар-мицвы, ни дальние родственники, только что прибывшие из Варшавы, никогда уже не смогли забыть ни тот шаббат, ни те четыре дня, что прошли после того вечера, когда Исаак Маттес, вздымая ладони, попросил Баруха Ансло поведать им свою историю.