Здесь, где голо и пусто, где звезды как нож,

Где под снегом в полях – помертвелая рожь, –

На ветрами продутой Картине.

ФРЕСКА ШЕСТАЯ. ВЕТЕР В ГРУДЬ

НОРД ОСТ

В этой гиблой земле, что подобна костру,

Разворошенному кочергою,

Я стою на тугом, на железном ветру,

Обнимающем Время нагое.

Ну же, здравствуй, рубаха наш парень Норд Ост,

Наш трудяга, замотанный в доску,

Наш огонь, что глядит на поветь и погост

Аввакумом из хриплой повозки!

Наши лики ты жесткой клешнею цеплял,

Мономаховы шапки срывая.

Ты пешней ударял во дворец и в централ,

Дул пургой на излом каравая!

Нашу землю ты хладною дланью крестил.

Бинтовал все границы сквозные.

Ты вершины рубил.

Ты под корень косил!

Вот и выросли дети стальные.

Вот они – ферросплавы, титан и чугун,

Вот – торчащие ржавые колья…

Зри, Норд Ост! Уж ни Сирин нам, ни Гамаюн

Не споют над любовью и болью –

Только ты, смертоносный, с прищуром, Восток,

Ты пируешь на сгибших равнинах –

Царь костлявый, в посту и молитве жесток,

Царь, копье направляющий в сына,

Царь мой, Ветер Барачный, бедняк и батрак,

Лучезарные бэры несущий

На крылах! и рентгенами плавящий мрак!

И сосцы той волчицы сосущий,

Что не Ромула Рема – голодных бичей

Из подземок на площади скинет…

Вой, Норд Ост! Вой, наш Ветер – сиротский, ничей:

Это племя в безвестии сгинет!

Это племя себе уже мылит петлю,

Этот вихрь приговор завывает, –

Ветер, это конец! Но тебя я – люблю,

Ибо я лишь тобою – живая!

Что видала я в мире? Да лихость одну.

А свободу – в кредит и в рассрочку.

И кудлатую шубу навстречь распахну.

И рвану кружевную сорочку.

И, нагая, стою на разбойном ветру,

На поющем секиру и славу, –

Я стою и не верю, что завтра умру –

Ведь Норд Ост меня любит, шалаву!

Не спущусь я в бетонную вашу нору.

Не забьюсь за алтарное злато.

До конца, до венца – на юру, на ветру,

Им поята,

На нем и распята.

МАТЬ

Любила, лупила, рожала, хлестала, – устала…

Червем и золою, древком и метлою!.. – устала…

Сжав зубы подковой, по насту Голгофы!.. – устала…

Изюм сохлый – груди. Карась дохлый – люди. Устала.

Ребенка – в охапку да денежки – в шапку. Не дышим.

Под снегом – громады. Все в дырьях – наряды. Век вышел.

Весь – вышел:

безумный, патлатый, тверезый, поддатый, – чудесный…

Я в нем умирала. Меня бинтовали над бездной.

Дитя вынимали. Ребро прожигали. Ремнями – вязали.

По стеклам – ступнями!.. По углям – стопами!.. Зачем?!.. – не сказали.

И вот я, патлата, с дитем, опьяненным Столицей,

В кабак, буерак, меж дворцов прибегаю – напиться.

Залить пустоту, что пылает, черна и горюча.

В широкие двери вплываю угрюмою тучей.

На стол, весь заплеванный, мощный кулак водружаю.

Седая, живот мой огрузлый, – я Время рожаю.

Дитя грудь пустую сосет.