Из дырявого кафтана – руки – раструбы – развилы:

Зареву белугой пьяной лишь о тех, кого любила.

Ничего не нажила я: ни бурмистровых жемчужин,

Ни куниц, ни горностаев, – волчьих белых шкур без краю,

Вьюжных слюдяных остужин.

Одесную Тебя, Боже, посижу в хитоне алом.

И ошую – в синей коже, в сером бархате подталом.

Я болящим угодила. Я кричащим зажимала

Рты – казенным одеялом.

Осужденных – целовала. Обреченных – обнимала.

Не себе – чужим хазарам, подаянье им – просила.

Я несчастных так любила!.. Я несчастных – так – любила…

А сама – несчастной стала.

ВИДЕНИЕ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Вижу… вижу… Силки крепа… кости крыжа…

Витые шнуры… золотые ежи на плечах… китель режут ножи…

Пули бьют в ордена и кресты… Это Царь в кителе. Это Ты.

Это Царица – шея лебяжья. Это их дочки в рогожке бродяжьей…

Ах, шубка, шубка горностайка на избитых плечах…

А что Царевич, от чахотки – не зачах?!

Вижу – жемчуг на шее Али… розовый… черный… белый…

Вижу – Ника, Ваше Величество, лунь поседелый…

Вижу: Тата… Руся… Леля… Стася… Леша…

Вы все уместитесь, детки, на одном снежном ложе…

Кровью ковер Царский, бухарский, вышит…

Они горят звездами, на черное небо вышед…

Царь Леше из ольхи срезал дудку…

А война началась – в огне сгорела Стасина утка…

Изжарилась, такая красивая, вся золотая птица…

Стася все плачет… а мне рыжая утка все снится…

Ах, Аля, кружева платья метель метут…

А там, на небесах, вам манной каши лакеи не дадут…

Вам подсолнухи не кинут крестьяне в румяные лица…

Ты жила – Царицей… и умерла – Царицей…

А я живу – нищей… и помру – опять нищей…

Ветер в подолах шуб ваших воет и свищет…

Вы хотите пирогов?!.. – пальчики, в красном варенье, оближешь…

С пылу жару, со взрывов и костров… грудь навылет… не дышишь…

Кулебяки с пулями… тесто с железной начинкой…

А Тата так любила возиться с морскою свинкой…

Уж она зверька замучила… играла играла…

Так, играя, за пазухой с ней умирала…

А Руся любила делать кораблики из орехов…

У нее на животе нашли, в крови, под юбкой… прятала для смеху…

Что ж ты, Аля Царица, за ними не доглядела…

Красивое, как сложенный веер, было нежное Русино тело…

Заглядывались юнцы кадеты… бруснику в фуражках дарили…

Что ж вы, сволочи, жмоты, по ней молебен не сотворили?!..

Что же не заказали вы, гады, по Русе панихиду –

А была вся золотая, жемчужная с виду…

А Леля все языки знала. Сто языков Вавилонских, Иерусалимских…

Волчьих, лисьих, окуневских… ершовских… налимских…

На ста языках балакала, смеясь, с Никой и Алей…

Что ж не вы ей, басурманы, сапфир глаза закрывали?!..

Там, в лесу, под слоем грязи… под березкой в чахотке…

Лежат они, гнилые, костяные, распиленные лодки…

Смоленые долбленки… уродцы и уродки…

Немецкие, ангальт цербстские, норвежские селедки…

Красавицы, красавцы!.