Снежным вином плещутся в занебесном потире…

А я их так люблю!.. лишь о них гулко охну.

Лишь по ним слепну. Лишь от них глохну.

Лишь их бормотанье за кофием сливками по утрам – повторяю.

Лишь для них живу. Лишь по ним умираю.

И если их, в метельной купели крестимых, завижу –

Кричу им хриплым шепотом: ближе, ближе, ближе, ближе,

Еще шаг ко мне, ну, еще шаг, ну, еще полшажочка –

У вас ведь была еще я, забытая, брошенная дочка…

Ее расстреляли с вами… а она воскресла и бродит…

Вас поминает на всех площадях… при всем честном народе…

И крестится вашим крестом… и носит ваш жемчуг… и поет ваши песни…

И шепчет сухими губами во тьму: воскресни… воскресни… воскресни…

ВОСКРЕСНИ…

ТЬМА ЕГИПЕТСКАЯ

Вселенский холод. Минус сорок. Скелеты мерзлых батарей.

Глаз волчий лампы: лютый ворог глядел бы пристальней, острей.

Воды давно горячей нету. И валенки – что утюги.

Ну что, Великая Планета? На сто парсек вокруг – ни зги.

Горит окно иллюминатор огнем морозных хризантем.

И род на род, и брат на брата восстал. Грядущего не вем.

Как бы в землянке, стынут руки. Затишье. Запросто – с ума

Сойти. Ни шороха. Ни звука. Одна Египетская Тьма.

И шерстяное одеянье. И ватник, ношенный отцом.

Чай. Хлеб. Такое замиранье бывает только пред Концом.

И прежде чем столбы восстанут, огонь раззявит в небе пасть –

Мои уста не перестанут молиться, плакать, петь и клясть.

И, комендантский час наруша, обочь казарм, обочь тюрьмы

Я выпущу живую душу из вырытой могильной Тьмы!

По звездам я пойду, босая! Раздвинет мрак нагая грудь!

…Мороз. И ватник не спасает. Хоть чайник – под ноги толкнуть.

Согреются ступни и щеки. Ожжет ключицу кипяток.

Придите, явленные сроки, мессии, судьи и пророки,

В голодный нищий закуток.

И напою грузинским чаем, и, чтобы не сойти с ума,

Зажгу дешевыми свечами, рабочих рук своих лучами

Тебя, Египетская Тьма.

МОСКВА. XVII ВЕК

Купола над площадью золотым дымились.

Небо черно синее – ворона крыло…

Под парчовым платом боярыня томилась,

Перстень кусала – тусклое стекло…

Чернобурый хвост метели в сбитенщика – пухом!

          Сбитню горячего – глотку обожжешь!..

Площадь – бочка смоляная – вся кипела слухом,

И горел в ряду Охотном над мехами нож!

Ландышами – зубы торговки краснолицей.

В лентах – боярышня: испила вина!

Над звенящей площадью, над сенной столицей –

В небесах морозных – лимонная Луна…

И внезапно еретик длань простер худую.

И священник в ризе поглядел туда,

Где над смертною толпою, плача, негодуя,

В небесах с ума сходила Дикая Звезда.

И юродивый заплакал, медный грош целуя!

И румяной бабочке было невдомек,

Что Звезду по небу вел, гордую, босую,

За руку лучистую – молчаливый Бог.

На нее не глядел скоморох площадный.

На нее не глядел сытый иерей.

На нее не глядел царь беспощадный,

Глыбой злата выкатясь из теремных дверей!

И когда Она дошла до Лобного места

И над кровью поднялась, что отер палач,

Стала светлою Она, светлая Невеста!

И послышался с небес приглушенный плач.