У нас у всех сынов убили.

Мы скудно ели, плохо пили.

Зубной подковой пляшет боль.

О ней молчат. О ней не надо

Петь до хрипящего надсада.

А помолчать о ней – позволь.

И молча мы сказуем сказку.

И молча пляшем нашу пляску –

У оголтелого ларька,

На бубне площади базарной,

Под бряки музыки бездарной,

В военном духе табака

И крови, бедной и бескровной,

На царской паперти церковной,

Что вся в окурках, как в серьгах… –

Скамейке голой и судебной,

И в бане черной, непотребной,

В борделе с розой на рогах,

Везде!.. – в дыму, на поле боя,

В изгнании, вопя и воя,

На всей земле, по всей земле –

Лишь вечный танец топни пяткой –

Коленцем, журавлем, вприсядку,

Среди стаканов, под трехрядку,

Под звон посуды на столе –

Вскочи на стол!.. – и, среди кружек,

Среди фарфоровых подружек

И вилок с лезвием зубов –

Танцуй, народ, каблук о скатерть,

Спаситель сам и Богоматерь,

Сама себе – одна любовь.

И рухнет стол под сапогами!

Топчи и бей! Круши ногами!

…Потом ты срубишь все сполна –

Столешницу и клеть древняну,

И ту часовню Иоанна,

Что пляшет в небесах, одна.

***

…Мое поломойство, мое судомойство,

Мое проститутство, мое…

То Царское – златом на мех – Домостройство.

Мое золотое житье.

Да, я позабыла, когда танцевала.

Суров Домостройный закон.

Лишь мужа в метелях одра целовала.

Лишь сына – во вьюге пелен.

Наручные часики тикают гулко.

Пора на работу. Пора

К рабам рукокрылым, в пыльцу переулка,

В раскидку колен – до утра.

Короною – обземь – отброшено Царство.

Ах, если б и мне умереть.

…Мое Проклинатство, мое Святотатство,

Мое Вспоминатство: НЕ СМЕТЬ…

КОЛЕСО. ОВИДИЕВА ТЕТРАДЬ

…Ты эту девку взял, хоть крепко руками цеплялась

За колесо. Спину – хлесь! – выгнула плетью она.

Ты ей колени коленом прижал. Змеей извивалась,

Синим эвксинским ужом, что плавает вместо вина

В козьем седом бурдюке. Как, глотку расширив, орала!

Ты ее крик ухватил мохнатым, распяленным ртом –

Да и выпил до дна. А пятками землю вскопала –

Ноги когда раздвигал, налегал когда животом.

Экая девка сподобилась! Хуже родимой волчицы,

Капитолийской, с двенадцатью парами злобных сосцов.

Как изо рта ее – всласть! – надобно жизни напиться.

Как во нутро ее – всклень! – влить влагу первых отцов.

Может, волчата пойдут. Слепые кутята, щенята.

Словно борщевник – ладонь, зубы разрежут восток.

Девка, не бейся, пригвождена, пред ветхой телегой распята:

Снег на дерюге горит; кровь утекает в песок.

И, пока хнычешь, меня, римлянского дядьку, целуя,

Чтобы я золота дал, чтоб не излился в меха, –

Я прижимаю босою ногой рыбку, пятку босую, –

Пот любви – кипятком – как обдаст! И глуха

Девка, хотя, ты к любви, телица, ревица, белуга,

Ты, на остроге моей бьющаяся колесом! –

Я заключаю с тобою подобие звездного круга.

Я не железом давлю – я над тобой невесом.