Эпоха крестовых походов пришла к закату. С верой и алчностью шли люди с Запада на Восток. Одни снискали богатство, славу, а многие и смерть. Так продолжалось десятки лет. Латиняне заняли чужие земли, издали свои законы, стали чеканить свою монету. А теперь всему этому пришел конец. Все конечно же началось с царствования Саладина, но никто из великих королей и воителей не мог более противостоять холодной стали Востока. То ли крестоносцы устали, то ли неверные стали сильнее. А, скорее всего, и то и другое.

Селение было небольшим. С первого взгляда понятно, что здесь живут евреи. Генрих послал оруженосца постучаться в один из самых добротных на вид домов. Оруженосец немного говорил на чужом наречии. А путникам нужны были кров и еда, ибо припасы их кончились. К счастью, оставалось еще немного воды.

Оруженосец вернулся с доброй вестью. Их пускали под крышу. Крестоносцев еще боялись, но скорее по привычке. Старый бородатый еврей встретил путников. Руки его дрожали. В эти дрожащие руки Генрих вложил несколько золотых динаров. Щедрый жест. Но золото лишь отягощает душу.

Селение забурлило. Был заколот молодой барашек. Появилось отличное молодое вино. Генрих и Зигмунд сидели у костра, жевали еврейские лепешки, запивая вином. Местный мальчишка наигрывал что‑то на свирели, чтобы развлечь гостей.

– Неплохо, – сказал Генрих на языке Первых.

– Да, хорошо, – откликнулся Зигмунд на том же языке.

Язык Первых чем‑то напоминал не то иврит, не то арабский. Так что особо контрастно с окружающей атмосферой не выглядел.

– Я вот все думаю: зачем нам в Иерусалим? Какой в этом смысл? – Зигмунд по‑прежнему говорил на языке Первых.

– Есть смысл. Я чувствую, там свершится нечто.

– Что именно? Чудо? Бессмертные не верят в чудеса.

– Судьба. Теперь я знаю.

– Что ты знаешь?

– Я знаю лишь то, что я знаю.

– Как только мы с тобой не встретились в прошлых крестовых походах?

Генрих лишь улыбнулся в густую бороду.

– Но мы все время вместе. Тысячи лет, в разных мирах. Теперь я твой вассал. Мне это приятно.

– И мне. А барашек‑то скоро будет готов.

– Да. Слюнки текут. Помнишь нашу первую встречу?

– Конечно. В том безумном мире, где через небо пыталась прорваться Бездна. Как же забыть! Оборванным бродягой ты пришел ко мне искать помощи. – Зигмунд рассмеялся.

– Приветствую вас! – произнес на латинском кто‑то за спиной.

Собеседники обернулись. Позади них стоял рыцарь. По котте они без труда определили тамплиера.

– In hoc signo vinces[3], брат. Присаживайся к огню. Скоро будет готов ужин.

– Благодарю.

Рыцарь был молод. Коротко остриженные волосы, вместо бороды отросший до непотребства пух. Он был высок и худощав. Хорошо, если уже встретил свою двадцатую весну.

– Откуда ты родом? – спросил Зигмунд.

– Из Альби.

– Из Альби! – обрадовался Зигмунд. – Значит, с юга. Моя жена из Каркассона.

Они тут же перешли на аквитанское наречие, мало понятное Генриху.

Рыцарь, как и они, держал путь в Иерусалим. О том, зачем он туда едет, рыцарь умолчал. Звали его Жан де Авеньи. Теперь просто брат Жан. Сам он был из знатного рода, но – младший сын. Поэтому и поехал искать счастья в Святую землю. Потом восхитился рыцарями Храма и стал одним из них. Зигмунд по возможности переводил содержание разговора Генриху. Новое воплощение не предусматривало знание языков предыдущего. Да и сам Зигмунд, если бы не жена, вряд ли бы понял тамплиера.

Зигмунд сообщил новому знакомому, что они тоже держат путь в Иерусалим, и предложил присоединиться к ним.