– Быстрее, ползи, ползи. Заляжем, пока он не уйдет.

То ли от холодной воды, то ли от стресса, но попадания пули капитан не заметил, только в кустах понял, что по правому боку льется горячая кровь. Из мокрой рубашки они наспех соорудили перевязку, но с каждым шагом идти ему было все труднее, тело не слушалось. Под утро в лагерь притащил его на еловой лапе Минька, зареванный и перемазанный кровью Мельникова.

Василий прошептал, сил говорить уже не было:

– Носилки сделайте. Надо выйти к нашим, рассказать им про мост. Про укрепление в Речице. Предупредить. Их там ждут.

Тамара с трудом встала, нога ее почти не слушалась, неудачно со стоном завалилась на бок рядом с раненым:

– Василий Захарович, надо срочно доложить о готовящейся операции.

– Рацию, Тома, рацию достаньте, – прохрипел капитан.

Но и здесь их ожидала неудача. Позывные летели в пустой эфир, то ли из-за боев была разрушена линия передач, то ли немцы оборвали канал связи при отступлении. Тамара бросила взгляд на смертельно бледного Василия Захаровича, на свою черную ногу в пропитанных сукровицей обмотках и решительно заявила:

– Дед Юрец, через реку надо нас переправить, там наши. Дотащу я капитана и сама доползу. И сообщу про мост.

Дед покачал головой, но возражать не стал. Про Тамару в районе ходили легенды, такая она была отчаянная и смелая. Диверсионный отряд комсомольцев под ее руководством пустил под откос десятки эшелонов, а летом уничтожил склад боеприпасов в Новобелице. Поэтому дед Юрец в знак согласия кивнул, понимая, что не просто так решилась Тома на отчаянный шаг – в одиночку переправиться через Днепр, – и повел свою «банду» по лесу в сторону Днепра. При каждом шорохе им приходилось отсиживаться, прятаться в кустах. Если встретят фашистов, то долго воевать не получится. Их горстка подростков да раненые, которых приходится тащить на себе. Лошадь пришлось тоже оставить, чтобы не привлекать внимание. Слишком опасно было попасться им вместе с Тамарой на глаза немцам. За голову «бандита Кати», как называли оккупанты Нарвич, комендант Добруша обер-лейтенант Брокман обещал сумму в 3000 рейхсмарок, а все столбы в окрестностях были увешаны листовками с ее портретом и обещанием щедрой премии предателю.

Половину дня они шли по лесу под грохот боя, в надежде выйти к берегу, где, дед точно знал, есть мелкое место для переправы. Когда стало ухать и долбить совсем близко, дед Юрец нахмурил густые брови, ткнул палкой в сторону дороги и сказал:

– Танки там. Точно танки. Не будут немцы по своим стрелять, значит, наши. Давай, Минька, глянь, кто воюет, и обратно.

И он оказался прав. Оставив Мельникова под присмотром Томы, старик бросился за помощью к красноармейцам.

Сейчас он подвел советского командира к носилкам и тронул за плечо Мельникова:

– Вот наши, красный командир, танкист. Дошли, Василий Захарыч, слышишь меня?

Тот с трудом приоткрыл глаза, перед ним мелькнули два кубика на петлице.

– Лейтенант, – грудь у раненого заходила ходуном, одеяло увлажнилось от кровотечения, – я капитан НКВД Мельников… – Капитан закрыл глаза, сил говорить совсем нет. С закрытыми глазами он зашептал еле слышно, так что Соколову пришлось наклониться как можно ниже: – В Речице противотанковое укрепление, там вас ждут. Мост к Озерщине заминирован. У них четыре «Pak», две зенитки. Два пехотных батальона со взводами танковых истребителей. Вам не дадут выйти с этого моста. Они… ждут… вас…

Последние свои слова капитан Мельников договорил с трудом, между губ запузырилась кровавая пена. Серые глаза уставились навсегда в одну точку, а тонкие скулы заострились.