|
Он заглянул Миньке в лицо глубоким тоскливым взглядом. – Думаешь, тут только трусы и предатели? В штрафники попасть можно и не по своей вине. Мы полдня от фашистов отбивались, вся рота полегла. Понимаешь? Из двухсот человек пятнадцать осталось, я по мертвякам в атаку шел. Радист наш испугался, что немец прет без остановки, а сражаться уже некому. В плен или на расстрел. Вот и обманул нас, сказал, что приказ дали к отступлению. А когда к своим пробились, уже никто разбираться не стал, струсил я или радист. Всех в штрафную роту отправили, кровью позор смывать. Не докажешь ничего, только со смертью в пятнашки играть, пока обратно не вернут в часть.
Но Минька его не слышал, он скулил, как брошенный кутенок, уткнувшись в кровавую папаху: – Диду, диду… Худой, с торчащими мослами, скулами солдат в обрызганной пятнами крови шинели отодвинул широкоплечего в сторону: – Ты чего парня изводишь, горе у него, а ты… – Он нахмурил белесые брови, торчащие светлыми полосами на закопченном от гари и пороха лице. Взял фляжку со спиртом, прижал Миньку к стене, запрокинул ему голову, зажал нос и влил насильно добрую порцию. Пока мальчишка фыркал и кашлял, он хлопал его по плечу, оглаживал по спине заботливо, по-отечески. – Ну-ну, ты поплачь. Лучше плачь, а то злость против немцев засохнет внутри. Потом ни днем ни ночью от нее покоя не будет. – Рядовой снова прижал фляжку к губам парня, и тот уже покорно глотнул обжигающую жидкость. А мужчина подсунул свою скатку под худенькое тело и усадил мальчишку. Сам сел рядом, прислонился плечом в грязной шинели, словно забором отгородив парня от любопытных взглядов. – Ты не смотри, что он так жестко тебя. Тяжело каждый день смерть видеть. Всяко бывает на войне, и в штрафной роте люди воюют. И среди немцев. Я вот до войны в деревне жил, такой как ваша. На железной дороге ехать надо, в поезде до моей деревни. До войны-то и не ездил ни разу, некогда было. То колхоз, то урожай, то дочка родилась. Вот чуть тебя младше, невеста тебе выросла бы, красивая. Волосы золотые, как у матери, а кудрями в меня. Ты не смотри, что сейчас плешь у меня, по молодости чуб лихой был. Доча маленькая любила мне в кудри вцепиться пальчиками, не разжать. Я, когда письмо от соседки получил, что нету больше ни доченьки моей, ни жены, сразу подумал: а кто за чуб-то таскать меня будет? Сожгли их немцы, всю деревню согнали в дом советов и подожгли. Мы в тот день немцев из деревни выбили, а там стоит амбар горелый. Я спросил, чего, говорю, горело? Старик сказал, что ребятишек там пожгли фашисты, собрали со всей деревни, даже младенчиков, соломы накидали и подожгли. Деревенским в наказание, что от гауляйтеров деревенские зерно и кур в подполах спрятали. Там свистулька лежала среди углей, я такие дочке своей в базарный день всегда покупаю. Она свистеть мастерица, заливается как соловушка. Ну и потемнело у меня все враз перед глазами от этой свистульки. – Худощавый солдат замолк на секунду, вспоминая. – Ночью в карауле открыл я сарайку с пленными фашистами да перебил их всех, как курей. Штыком, лопатой, руками. Потом поджег… Думал, легче станет, плакать не мог после письма того. Не стало, только внутри дыра, что ли, теперь какая-то образовалась. Вот так я и попал в штрафную роту. Какая уж тут трусость… Нам бояться уже нечего. Внутри я мертвый, а ты живой. Понял? И дед твой хотел, чтобы ты жил, поэтому под пули встал, чтобы тебя прикрыть. Ты давай не подведи деда-то. Живи. – Не подведу, – пообещал вдруг по-взрослому затихший Минька и спокойно спрятал дедовскую шапку за пазуху. Кирилюк выскочил из окопа на свежий воздух, его трясло от услышанного. Об этом точно не написать передовицу, да даже рассказать кому-то страшно. В волнении подошел он к командиру группы Соколову, который помогал механику, подавал инструменты. После резких маневров Бабенко, как обычно, торопился убедиться, что вся ходовая часть и трансмиссионный отдел машины в порядке. |
