Алексей оторвался от нарамника перископа, приподнялся и откинул люк, чтобы впустить в танк хоть немного свежего воздуха. Все члены экипажа задыхались от газов, заполнивших танк после выстрелов. Логунов, не отводя глаз от прицела, спросил:

– Товарищ командир, все? Отбили атаку?

– Отбили, – облегченно вздохнул Алексей. – Бабенко, съезжайте на обочину, длинная остановка.

«Семерка» послушно перекатилась на мощных гусеницах ближе к кювету. Лейтенант Соколов вынырнул из люка, осмотрел место сражения. Штрафники раскидывали мертвые тела немцев, выискивали целые мотоциклы, чтобы оперативно собрать раненых с поля боя. Вдруг немцы пойдут в следующую атаку.

Завьялов, как всегда, проявил практичность, он раздавал оставшимся в живых приказы, торопясь использовать короткую передышку: пересчитать личный состав, перевязать раненых бойцов, которые еще могут вернуться в строй, забрать себе оружие немецких автоматчиков.

Глава 7

Минька бежал за мотоциклом, не отрывая глаз от качающейся белой бороды деда. Тело старого партизана лежало сверху на люльке, а под ним еще трое убитых в бою фашистами красноармейцев. При движении с седой головы то и дело падала папаха, внук ловил ее и снова пытался пристроить на голову мертвецу. Чья-то рука аккуратно перехватила тощее тело за ремень на поясе.

– Давай, малец, идем. Глотнешь водички. – Солдат перенес легкого подростка подальше от растущей груды погибших и поставил на ноги только у земляной стены глубокого кювета. Здесь уже сидели вдоль узкого рва усталые бойцы, жадно глотая из железных фляжек воду.

После окончания боя Минька бегом спустился с холма, позади еле шел Васятка, пытаясь утащить один тяжелый немецкий пулемет. Хоть советский танкист и махнул рукой на орудие – стрелять из-за погнутого ствола опасно и бессмысленно, но расставаться с таким сокровищем мальчику не хотелось. А Минька торопился обратно к мосту, к тому месте, где упал прошитый пулями дед Юрец. Он хотел помочь ему, перевязать раны, оттащить деда к местной лекарке. Ведь еще можно, он не старый, он выкарабкается. Но длинное тело уже лежало на куче залитых кровью мертвых людей. И он побежал за мотоциклом, подбирая и натягивая шапку на дедову лысину, которая у него мерзла круглый год.

А сейчас парнишка замер в ступоре, прижал ставшую бурой меховую шапку к груди. Не реагировал на протянутую ему грязную ладонь с фляжкой.

– Эй, малец, на, глотни. Боевые. Поможет.

Корреспондент Кирилюк смущенно кашлянул:

– Ну вы что, он же еще ребенок. Зачем вы ему спирт предлагаете?

Широкоплечий костистый солдат усмехнулся, сам сделал большой глоток и шумно выдохнул:

– Мы на передовой, писатель. Нас так и называют – пушечное мясо. Штрафная рота, слышал о таком, журналист? Нас в самое пекло бросают, не жалко ведь предателей родины. Тут без спирта с ума сойдешь. Пьем не для веселья.

– Вы штрафники! Вы предатели! Трусы! – вдруг взвился тонкий мальчишеский голос. У Миньки дрожали руки, губы, он прижимал бурую папаху деда со всех сил к груди. – Вы… вы… вы! Мы для вас старались! Жили на болоте! Дед! Он один у меня! Его убили! Из-за вас! Из-за предателей! Ненавижу вас! – По лицу парнишки хлынули слезы, расчищая на грязном лице тонкие дорожки.

– Ну послушай, ты сейчас не горячись. Они же помогли твою деревню освободить. Они тоже сражаются как все, – попытался утешить мальчика Кирилюк. Он протянул руку, но Минька отшвырнул ее с такой силой, что у корреспондента слетели очки.

– Ты не буянь, малец. Мал еще, чтобы взрослых лупить, – осадил его широкоплечий солдат. Он заглянул Миньке в лицо глубоким тоскливым взглядом.