— Меня наняли, чтобы вас защищать. Вот я и попытался. — Я пожал плечами, насколько это было возможно, лёжа на спине под множеством одеял, которые уже начинали давить мне на грудь, точно камни. — К тому же французы мне не нравятся. Они грубы, от них дурно пахнет, и если один маленький человечек мог заставить их пожалеть, что они не остались по свою сторону гор, то это стоило нескольких сломанных рёбер.

Она смотрела на меня пристальным взглядом.

— Значит, вот почему вы это сделали?

— Быть может, я также хотел искупить свою вину. — Я опять упёрся взглядом в сводчатый потолок ризницы. Там свою паутину плёл паук. Ему было совершенно безразлично, что под ним лежит человек и, возможно, этот человек умирает. — Простите, что я назвал вас шлюхой, мадонна Джулия. В Пезаро. — Я терпеть не могу извиняться и сказал эти слова невнятно. Говорить невнятно я тоже терпеть не могу. — Просто, когда я выхожу из себя, мне непременно надо кого-нибудь больно уколоть, хотя бы словесно. А вы попались под горячую руку.

— Но вы были правы. — Она была совершенно спокойна. — Я действительно шлюха. Раньше я притворялась, что это не так, потому что я никогда не просила ни подарков, ни платы и вовсе не собиралась становиться ничьей любовницей, когда выходила замуж. Но ведь вопрос не в том, чего ты не просила и чего не собиралась делать. — Она снова посмотрела вниз, на свои сверкающие, кричащие драгоценности и серебряное платье с низким декольте. — Скажите, разве сейчас я не выгляжу как самая дорогая шлюха в Риме?

— Вовсе нет, — ответил я.

— Вам незачем защищать мою честь, Леонелло. — Её тон был беззаботен, словно она вела светскую беседу. Она готова была говорить о чём угодно, лишь бы отвлечь меня от боли. — Я теперь шлюха, и я сыграю эту роль перед французами. Но я не всегда буду шлюхой. Это лето, что я провела со своей семьёй... оно мне кое-что показало.

— И что именно? — Я вопросительно поднял бровь, но даже это движение причинило мне боль. — Идиллические радости Карбоньяно, которые так расписывал ваш муж?

— Да. — Джулия протянула руку к стоящему за жаровней столу и откупорила бутылку вина. — Когда-нибудь у меня это будет. У меня снова будет обыкновенная жизнь.

— А вам хочется такой жизни?

— Да, когда-нибудь в будущем. Даже если я буду жить с Орсино.

— Он не так уж ужасен, — неожиданно для себя сказал я.

— Да, не ужасен, — согласилась Джулия. — Но он тряпка, он бесхребетен. Вы были правы насчёт него.

— Он вас любит. — Это тоже вырвалось помимо моей воли. Как это получилось, что я беседую о любви с самой дорогой шлюхой Рима? Dio, как же мне хотелось выпить.

— Нет, Орсино меня не любит. — Она налила мне вина, как будто прочитав мои мысли, потом приподняла мне голову, чтобы я мог пить из кубка, не обливаясь. — Если бы он меня любил, он бы плюнул в глаза Родриго и сказал ему, что скорее навлечёт на себя отлучение от Церкви и вечные муки, чем отдаст меня. Он бы разузнал, что я в плену у французов, и прискакал, чтобы меня спасти. — Джулия покачала головой. — Думаю, я не внушаю мужчинам любви. Я внушаю только страсть, и страсть не ко мне. — Она покачала рукою на своё лицо, на золотистые волосы, на надушенную грудь. Страсть ко всему этому.

— Папа сделает всё возможное и невозможное, лишь бы получить вас обратно, целой и невредимой, — молвил я. — Разве это не любовь?

— Просто сильная страсть. — Она снова поднесла к моим губам кубок с вином, потом поправила мои одеяла. — Когда-нибудь она угаснет и я ему надоем и вернусь к моему бесхребетному мужу. Как ни странно, я больше этого не боюсь, как боялась раньше.