Я попыталась представить себя со стороны, и то, что я увидела, меня нисколько не смутило. Мошенничала я совершенно спокойно и начала с вопроса: сердце или богатство?

Вопрос ничего не значил, но, кажется, возымел нужное действие.

– Сердце, – тотчас ответил парень. Я перекрестила его ладонь. Он второй раз кинул на стол камешки.

– Ты прошел через темные времена, – произнесла я.

– Да.

– Ищешь сейчас другое место.

– Да.

– Оно предполагает бегство или еще какое то движение.

Его глаза засветились, и он еще ниже наклонился над столиком.

– Город или городок, – сказала я, – неподалеку отсюда.

– Да да, Грац.

– Темные дела делались в Граце, и ты держал там чью то руку.

– Да, – признался он, широко раскрыл глаза и рассказал, что был у него друг по имени Томас, который погиб после войны – наступил на трамвайные рельсы, стопу зажало, и он погиб, попал под трамвай, остановить его было невозможно.

Я закрыла глаза и попросила парня бросить камни на стол третий раз.

– За смертью Томаса последовала ужасная печаль, – сказала я и нахмурила лоб. – Она как то была связана с рельсами.

– Да да, это был трамвай!

– Томас страдал из за чего то во время войны, что то ужасное было связано с его военной формой.

– Да, ты права, – прошептал парень, – он хотел дезертировать.

Хотел уйти из армии, повторила я, но боялся того, что будет, боялся позора. Он боялся гнева своего дяди Феликса.

Я долго смотрела парню в глаза и сказала, что есть и другие тайны, а потом еще сильнее нахмурила лоб, прикоснулась к холодной руке парня и после долгого молчания произнесла:

– Дядя Феликс.

– Но откуда ты знаешь, – спросил парень, – откуда, скажи на милость, ты знаешь его имя?!

Я хотела сказать, что есть вещи поважнее правды, но промолчала.

Теперь, через четыре десятилетия, может показаться, что я не боялась, но, говорю тебе, кровь бежала у меня по жилам в три раза быстрее обычного, я ожидала, что из за угла вот вот покажутся полицейские или какой нибудь дух предков выглянет из дверного проема посмотреть, что случилось со мной, как я предала все, что знала. У меня не было названия для того, чем я стала, я не существовала ни для боли, ни для радости.

И вот, чем меньше говорила я, тем больше говорил этот парень, даже не понимая, что сам мне все рассказывает. Они никогда не помнят сказанного, чонорройа, но ждут от тебя мудрости, которую ты у них же и черпаешь. Он давал мне ответы, я повторяла их, делая своими, и он понятия не имел, что я его дурачу. Я могла бы одеть мертвецов в медвежьи шкуры и учить их танцевать, а он бы все равно думал, что они явились его утешить. Он заговорил тихим ровным голосом. Я сказала, что ему надо носить в кармане хлеб для защиты от невезения, а еще – что в мире духов с его другом Томасом все хорошо. Я говорила о добре, о стремлении, о видении.

– Держи вещи близко к сердцу, – посоветовала я, – и они станут силой.

Парень встал, запустил руку глубоко в карман, вынул целую пригоршню монет и положил на мой столик.

– Ты даже не представляешь, что это для меня значит, – сказал он.

Я спрятала монеты в карман и поспешила обратно на свалку. Нашла старый стул и поставила его в переулке. К полудню у меня было четыре клиента, каждый из которых платил больше предыдущего за мои предсказания, делавшиеся все мрачнее.

Бывало, должна признать, я посмеивалась над их глупостью. Однажды, похлопывая себя по бедру дубинкой, ко мне подошел полицейский.