Соображал танкист ещё медленнее, чем ездил его танк, поэтому когда под танком рвануло, на лице его сначала ровным счётом ничего, кроме лёгкого любопытства, не отразилось.

— Вали оттуда, мать твою! — орали ему со всех сторон.

У танка повисла гусеница, и из его недр потянулся чёрный дымок. Танкист глянул себе под ноги, выругался и выскочил, наконец, из танка, припустив через всю поляну, даже не пригибаясь. Мы только за головы схватились. Но то ли Соколик берёг патроны, то ли не входило в его планы убивать и злить людей из оцепления, но он проигнорировал этот бег.

Полковник глянул на часы, покачал головой:

— Придётся рвать двери.

— Но там же мальчик, мой сын! — всполошился я.

— Он явно тянет время, он не выдвигает никаких условий и требований. Это может значить только одно: он решил выходить в темноте, с боем. Значит, погибнут люди. У него взрывчатка и полно боеприпасов.

— Что-то тут не то. Не может он решиться на такое, — помотал головой Капранов. — Не станет рисковать мальчиком. Он не бандит, в этом мы все убедились, и явно не хочет лишней крови.

— Почему он тогда просто не сдастся?

— Да потому, что ему ещё жить хочется, — буркнул Михайлов. — Его же пристрелят.

— Он не сдаётся потому, что у него есть какой-то выход, — возразил ему Капранов.

— И что же это за выход по твоему?

— Я догадался! Он, действительно, ждёт темноты. Давай, полковник, атакуй и вызывай вертолёты.

— А это ещё зачем? На крышу, что ли прыгать?

— Нет, полковник. Выход у него, скорее всего, в самой избушке.

— Подземный ход? — задохнулся полковник.

— Вот именно, — ответил Капранов. — Других вариантов просто нет. Не такой это человек чтобы делать что-то с кондачка, наобум. Если он ждёт, значит — знает чего. А если он ничего не требует, машину, или отвести бойцов, или ещё чего-то, значит то, что ему надо для спасения, у него уже есть.

В это время в избе раздался выстрел, все недоумённо оглянулись, куда и откуда стрелял Соколик. Но тут ещё раз выстрелили, и стало ясно, что стреляют внутри, в самой избе. Грохнуло подряд ещё два выстрела, очень глухо.

— Давайте сапёров! — скомандовал полковник.

Я бросился к нему, чтобы вмешаться, но раздался страшный грохот. Кто-то присел на корточки, кто-то попадал на землю. Меня толкнуло в грудь и бросило на сосну, избушку перекосило, двери вылетели, сломав «клюв» подбитому ранее танку, из самой избы валил чёрный густой дым.

— Пожарных давай, быстро! — закричали истошно у меня за спиной.

Я уже бежал к избушке, а впереди, обгоняя меня, неслись бойцы, начисто забыв об опасности. Вот первые уже подбежали к двери, но только они ворвались внутрь, как тут же выскочили, на одном горела одежда, он упал на землю и покатился, его друзья стали сбивать пламя. Из чёрной дыры двери вырвались языки огня.

— Назад! — ухватил меня боец, — Там огонь и температура, как в доменной печи.

Я оглянулся на него и увидел неестественно красное лицо, опалённые ресницы и волосы. А в голове у меня жгло только одно:

— Что же там осталось при такой температуре?

К нам уже подошли Капранов и полковник, потом выехала большая пожарная машина, ужасно нелепая на этой лесной поляне. И вообще всё вокруг выглядело нелепо, словно в каком-то дурацком фильме. Вокруг носились туда-сюда солдаты, увешанные оружием, из маленькой избушки валили клубы дыма и вырывались языки пламени, а перед самой этой избушкой уткнулся носом в землю дымящийся изнутри танк, с открытым люком и свесившейся, как коровий язык, перебитой гусеницей.