Я никак не ожидал, что они так быстро понаедут и в таких количествах. Забыл, что мы в самом центре. А мужик-то этот — отчаянный: в центре столицы такой тарарам устроить! Кто-то всерьёз на нас наехал. Теперь начнётся. Я-то помню, что после смерти Сильвестра творилось, как власть делили.

Что же это за хрен такой на меня налетел? Очкарик, который с камерой, полковником его называет, а на мента вроде не похож, хотя здоров мужик, такие чаще в спецназе служат. По внешнему виду — отставник. Надо ему предложить отступного, не иначе как нанял кто-то его за бесценок для разовой работы. А может и сам потребует, не зря за киоски тащит, не убивать же он меня посреди Москвы будет? Ой! Мать твою перемать! Тьфу! Он же мне нос сломал, и зубы кажется выбил. Что же он, гад, делает?! Уй-йяааа! Об стенку лицом! Да так ломанул, мне показалось, что я на секунду в кинозал заглянул.

Аййяй! Да он сумасшедший! Так за достоинства меня ухватил, что из глаз слёзы брызнули. Я только рот отворил, чтобы воздуха глотнуть, который весь из меня вышел от боли, а он, сука, ствол пистолета мне в рот засунул. Стою я, из глаз слёзы непроизвольно катятся. Боль невыносимая, и дёрнуться не могу — боюсь. Потому что краем глаза вижу, что пистолет у этого придурка на боевом взводе.

И тут впервые за много лет я испугался по — настоящему. Не то, чтобы я ничего не боялся, но умел со страхом своим справляться, а тут накатило на меня, как в детстве, когда отец садился водку пить, а двери на ключ закрывал. Мы уже сидели за занавеской с мамкой в обнимку и плакали тихо, трясясь от страха, знали, что за этим последует. Если он перед тем, как пить, закрывал двери, это означало, что его где-то кто-то обидел, и теперь он будет вымещать свои обиды на нас с мамкой.

Так оно обычно и случалось: он допивал, а потом зверски избивал и мать, и меня — как попало и чем попало, а когда доходила очередь до меня, он приговаривал, накручивая на руку кожаный ремень:

— Сейчас у нас, сынок, будет урок пения. Чем лучше споёшь, тем урок будет короче. Понял, сынок?

Я, размазывая по всей морде сопли, покорно кивал головой, отчаянно сглатывая всхлипы. Шума отец не терпел. Если я не выдерживал и громко плакал, или кричал, он входил в раж и мог избить очень сильно.

— Что будем петь, сынок? — ласково спрашивал он.

— "Славное море, священный Байкал…", — всхлипывал я.

— А ты слова хорошо выучил? — ласково выспрашивал папаня. — Ты же знаешь, сынок, что песня — это произведение искусства, а портить произведения искусства нельзя. Знаешь?

Я кивал головой.

— Ну, тогда — давай! — командовал папаня, замахиваясь ремнём.

Я брал правой рукой согнутую правую же ногу, скакал на месте на левой и старательно выводил дрожащим голосом, прыгая на одной ножке:

— Слаааа-вное мооооре — священный Байкаааааал…

И втягивал голову в плечи, ожидал первого удара ремня…

Почему-то именно сейчас я вспомнил все свои детские ощущения, потому что они повторились, и вспомнил ещё, как этот задохлик в очках-телескопах, с камерой, говорил что-то про племянника, которого убили сегодня.

Ой, мать… Этот старый хрен почему-то решил, что это я его племянника замочил. Кто-то на меня стукнул, навёл кто-то. Он же, гад, меня высматривал, меня пас возле кафе. Я хотел сказать, объяснить этому сумасшедшему, что не я его племяша стукнул, но только и сумел что-то пискнуть, как ствол скользнул глубже, почти в горло.