— Что вы наделали, товарищ подполковник! — от отчаяния он даже моё звание правильно назвал, не добавив ещё одну строку в ранжире и звезду на погон.

— Ты что же, мент поганый делаешь? — поднимался, осознавший обо что он зацепился, Хрюня.

Я подождал, пока он, встав на четвереньки, оторвет руки от асфальта для того, чтобы принять вертикальное положение.

И тут же, как только он сделал это, нанёс ему резкий удар тупым носком ботинка в челюсть. Он послушно потерял ещё не обретённое до конца равновесие, и рухнул обратно. Тут же подтянул локти под себя, собираясь мгновенным броском вскочить на ноги, но я перехватил его в воздухе, недаром когда-то играл неплохо в футбол, и слегка подкрутив, врезал ему по печени. На этот раз он лёг серьёзно. Лицом грянул прямо об асфальт. Если бы это было летом, он смог бы оставить подобие своего портрета в мягком, разогретом солнцем асфальте. Но поскольку был только самый конец зимы, асфальт оставил свой слепок на его портрете. Слегка попортив оригинал.

— Ну что, Хрюня? Рождённый ползать — летать не может? — почти ласково спросил я его. — Пойдёшь со мной? Будешь папочку слушаться? Или мы продолжим? Я готов. Только тебе неудобно будет, посмотри, люди собираются.

И действительно, возле нас уже останавливались любопытные.

— Граждане, расходитесь, — замахал я на них руками. — Это не посторонний мне человек, это сынок мой. Я его тут повоспитывал малость, а то он совсем от рук отбился. Проходите, проходите. Сынок это мой.

— Чего же это твой сынок такого сотворил, что ты его так волтузишь?! воинственно востребовала от меня отчёта толстая тётка.

— Грубит, сукин сын, — доверительно поделился я с тёткой. — Грубит. И кому грубит? Отцу родному!

И я, расчувствовавшись, ещё раз пнул под рёбра Хрюню. Народ, недоумённо качая головами, расходился, ворча и возмущаясь на темы о безумных и диких временах и о падении нравов.

— Ну, вставай, сынуля, — протянул я ему руку.

Хрюня потянулся к руке, но я в последний момент убрал её, много чести будет, размечтался, и он, опять потеряв равновесие, шлёпнул ладонями по асфальту. Правда, на этот раз тут же встал, злобно осматриваясь и не зная, на что решиться. Судя по всему — в драку лезть он теперь так опрометчиво не стремился.

Конечно, непосвящённому, человеку со стороны это действо могло показаться полным и бессмысленным идиотизмом и ненужной демонстрацией силы. Но на самом деле всё было психологически выверено, направлено прежде всего на атаку психики Хрюни. Как существо умное своим, изощрённым умом преступника, он должен был оказаться в совершенно непривычной и неприемлемой для него роли жертвы. Это унизило его, сбило с толку, внесло разброд в мысли и действия. На время он потерял контроль над собой. Он потерял своё превосходство в грубой животной силе. И рядом с ним не было его дружков, а в руках не было оружия.

Поэтому не только не понимал, что от него хотят, но и не мог выбрать адекватного поведения.

Я взял его за кисть руки и толкнул плечом вперёд.

— Пошли, Хрюня, пошли.

— Ты откуда меня знаешь? — ещё больше удивился он.

— Пойдём, после расскажу. Могу заранее сказать, что тебе это не понравится, но что поделаешь? Лекарство всегда горькое. Ну?! Вперёд!

Я ещё раз толкнул его плечом, и он покорно пошёл. А следом за нами пошёл оператор, собравший останки своей камеры в фирменную сумку. Лицо у него было тоже в ссадинах, одежда выпачкана в февральской луже. Точно такой же вид имел и Хрюня. Мы напоминали группу кинохроники, выходящую из окружения.

— Ты куда это намылился? — строго спросил я оператора. — У нас с сыном сугубо конфиденциальная беседа, и ты можешь помешать воспитательному процессу.