— Я тебя понял, только давай отойдём в сторонку, мне с тобой потолковать надо. Дело есть.

Хрюня обернулся, прищурясь посмотрел на меня внимательнее, угрожающее сунул руку в карман, сделав себе при этом страшное лицо. Ага, так я тебя и испугался. Тоже мне, нашёл кого на понт брать, сыроежка блатная. Так я ему и объяснил.

— Ты меня на понт не бери. У тебя в кармане кроме носового платка быть ничего не может, а поскольку носовым платком ты вряд ли пользуешься, то держать в кармане ты можешь только собственный член, если он у тебя имеется, а всё прочее, что у тебя в кармане было, ты бросил где-то на полу в кафе. После взрыва, всех, кто не успел выскочить и удрать, шмонали, и тщательно. Так что ты рожу страшную не делай и руку из кармана вытащи, а то смотри, сожмёшь непроизвольно в кулак и расколешь свои орешки.

— Ты кто и чего тебе надо? — насторожённо и сухо спросил Хрюня, весь подобравшись.

В лице его не осталось ничего благодушного. Глуповато-добродушное выражение как ветром сдуло. Глаза превратились в узкие щелочки-амбразуры. А я наоборот, широко заулыбался. Мне стало вдруг вполне комфортно в немодном своём «многосезонном» пальто из толстого драпа и тупорылых, с побитыми носами, башмаках не по погоде. Я не торопился с пояснениями, давая время Хрюне подумать самому, заставить его нервничать.

— Может, ты алкаш? — заулыбался он. — Тогда на тебе на бутылку и вали отсюда, мешаешь. Или я тебе, чес слово, голову за спину заверну. Не хочу я шума, отец, понял? Вали отсюда, а?

И тут за моей спиной раздался голосок:

— Товарищ полковник, как же так?

В лице Хрюни что-то промелькнуло нехорошее, он весь подобрался и замахал руками на кого-то за моей спиной:

— Убери, гад, камеру! Выключи, сука! Ну, менты проклятые…

Он кинулся мимо меня с быстротой, которую в нём трудно было даже предполагать. Я немного отодвинулся, давая ему дорогу, раз он так торопится. Потом, слегка обернувшись, сильно подсёк ему сзади ноги.

Хрюня изобразил фигуру пловца, отважно ныряющего вперёд головой в бассейн с тумбочки. Я ему немного даже посочувствовал, потому что в тот бассейн, куда он нырял, забыли налить воды. Я не люблю вида расплющенных тел и луж растекающейся крови, поэтому отвернулся. И повернул голову только услышав глухой удар, известивший меня о свершившемся.

Я вздохнул, заранее сочувствуя тому дворнику, которому придётся это отскребать, но всё более менее обошлось. Не могу искренне сказать, что к моей великой радости. На пути отважного ныряльщика оказался несчастный любопытный оператор, принявший весь удар этой туши на своё тщедушное тельце, обломки которого и были погребены теперь под Хрюней.

Я огляделся, со злорадным удивлением обнаружил обломки дорогой, БЕТАКАМовской аппаратуры, валявшейся в стороне, подобрал осторожно очки с толстыми стёклами, удивившись, как можно снимать при таком зрении. Я бы на другую сторону улицы в таких окулярах без посторонней помощи не перешёл. Сам оператор, несмотря на то, что на него обрушилась такая махина, пришёл в себя быстрее, чем Хрюня. Тот ещё сидел на асфальте, вытирая платком разбитый и поцарапанный нос, и пытался осознать, что же с ним такое произошло на самом деле, внимательно осматривая асфальт, в поисках предмета, за который он зацепился.

Оператор тем временем, сидя на том же асфальте, слепо шарил руками вокруг себя. Я протянул ему очки, вложив их прямо в руку. Он поспешно нацепил их и тут же издал звериный вопль. Так, наверное, кричит медведица, потерявшая своего медвежонка. Даже Хрюня вздрогнул и на всякий случай отодвинулся от оператора подальше. А тот уже колдовал над обломками своей камеры, как маленькая девочка над трупиком любимого котёнка.

— Что вы наделали, товарищ подполковник! — от отчаяния он даже моё звание правильно назвал, не добавив ещё одну строку в ранжире и звезду на погон.