И почему-то они сразу стали нас ненавидеть. За что? Видит Бог, я хорошо учил, и всегда только хорошему. Но моего отца убили. А мы с трудом ушли по ущелью. Я шёл среди бесконечной вереницы наспех одетых людей, которые бросили всё, спасая свою жизнь. И я видел, как они гибли, как шли через заснеженные перевалы без тёплой одежды и без пищи.

Мы шли в Грузию, где я до этого был всего несколько раз. Но там нас, как оказалось никто не ждал. Нам посочувствовали, но жить было негде. Мне сказали, что я должен взять оружие и сам вернуть то, что у меня отобрали. И отомстить за отца. А что мне оставалось?

Я не знаю, кто победил в той войне. Я знаю только, что в реке Ингури вместо воды должна течь кровь, столько её было пролито. И я понял, что никогда не вернусь в Сухуми. Никогда не будет он больше моим домом. Дом, в котором соседи убивают твоего отца, не может быть твоим домом. Дом, в который ты сам пришёл с оружием, тоже не может быть твоим домом.

А потом был Тбилиси, был Гамсахурдиа, президент интеллигентной Грузии. Самое интеллектуальное правительство. И была чёрная гвардия Гамсахурдиа. И был голод, и не было света, не было воды и тепла. Но люди жили надеждой. А потом была гражданская война. И я понял, что нет Грузии. Как в один день не стало Советского Союза, а стали Россия, Грузия, Азербайджан и другие республики, так не стало и Грузии.

Мы стали грузинами, абхазами, звиадистами. И прав был всегда тот, у кого в руках автомат.

Я уехал. И меня прибило в Москву. Тут я надеялся устроиться на работу, но оказался лицом кавказской национальности. Меня по несколько раз на день останавливали на улицах милиционеры и проверяли документы. А уж чего я наслушался при этих проверках!

О работе же не могло быть и речи. В Москве своих безработных учителей было навалом. Я уже думал уезжать обратно, не зная, как буду кормить мать, но на вокзале ко мне подошли два грузина, с одним из которых я вместе воевал, и предложили работу.

Так я стал своим среди бандитов. Только никогда и никому я не говорил про то, что был учителем.

А вот сейчас я стою на нижней ступени подвала и стучу в обитые железом двери. Я знаю, что там засели отчаянные ребята, но мне наплевать. Мне давно всё безразлично. Трудно убить в первый раз. А потом ты сам перестаёшь жить. Ты просто убиваешь.

За дверями тишина.

— Может, там их и нет? — из-за спин подаёт голос Свисток.

— Рассредоточьтесь по стенкам, — оглянувшись, командую я. — Встали толпой. Нас двадцать пять человек, если откроют и начнут стрелять — всех покосят.

Подействовало. Прилипли к стенам. Боятся. А я не боюсь? Я не боюсь. Я сам себе глубоко безразличен.

— Кто? — глухо доносится из-за двери.

Под ложечкой слегка похолодело. Будет бой. Будет шанс умереть. Искоса замечаю, как напряглись и побелели лица братков. Ничего, привыкайте иметь дело с равными противниками.

— Аткрывайте! Пришли неприятности, — нарочно слегка усиливая акцент, говорю я.

— Давай я, — нетерпеливо требует Терминатор.

Большего несоответствия клички и натуры я ещё не встречал. Маленький, щуплый, в очках, с реденькими белёсыми волосами, с пухлыми губами, он похож на большого мальчика-отличника. Кем он, собственно, и является.

Про него рассказывали, что в школе он действительно был отличником, даже сумел перейти через два класса вперёд, ему прочили большое будущее, он блистал на всевозможных химических олимпиадах, даже международного масштаба. Впереди у него была широкая дорога. Но на ней выросла фигура школьного учителя истории, который не согласился давать поблажек юному вундеркинду и потребовал от него в обмен на оценки знаний.

Юный вундеркинд затаил обиду и вскоре учитель нашёл на столе адресованный ему конверт. Он вскрыл его, и тут же раздался взрыв.