У первых приемных родителей девочка прожила три года. Затем супруги развелись, и девочка вновь оказалась в приюте. Она сменила несколько приемных семей до достижения восьмилетнего возраста, а затем год провела в детском доме. Позднее была помещена в очередную приемную семью, которая представлялась долгосрочным вариантом решения проблемы.

Вследствие вышеописанных обстоятельств пострадал школьный процесс обучения. Неоднократно возникали подозрения о применении к девочке насилия, однако в ходе проведенных расследований они не подтвердились. Девочке сложно общаться с другими детьми. С третьего класса она обучается по специальной программе в классе всего из шести учеников. Это несколько улучшило ситуацию, однако результат далек от удовлетворительного.

На следующих двух страницах содержалось описание дальнейших проблем с учебой, которые со временем лишь усиливались. Когда она попала в дом к супругам Франке, на нее уже было заведено дело по подозрению в краже и воровстве.

Петер вдруг вспомнил о женщине, убитой в Йончёпинге, – кажется, она тоже выросла в нескольких приемных семьях.

– Так‑так, – произнес он, дочитав отчет. – Хотите сказать, что есть и другая информация, которую вам не предоставили изначально? Биргитта кивнула и глотнула кофе.

– Мы хотели как лучше, мы так старались. – Она взглянула на Петера. – Думали, что сможем дать девочке поддержку, в которой она так нуждалась. Видит бог, мы делали все, что могли. Но наши усилия пропали даром…

– У вас были другие приемные дети одновременно с Моникой? – спросил Петер, вспомнив о мальчике с фотографии.

– Нет. Если вы о том мальчике с фотографии, так это мой племянник. Они с Моникой одного возраста, и мы подумали, что им будет интересно пообщаться. Тем более что они должны были ходить в одну школу, – слегка улыбнулась Биргитта. – Но ничего не вышло. Наш племянник – мальчик воспитанный и приличный. Он ее не выносил и называл странной и ненормальной.

– Из‑за того, что она воровала?

– Из‑за того, что она боялась странных вещей. Ей было тяжело общаться с людьми: она то уходила в себя, то злилась и бушевала, а потом садилась на пол и принималась рыдать. Ей снились жуткие кошмары о детстве, она просыпалась среди ночи, вся в поту, и орала от ужаса… Но никогда не рассказывала, что ей приснилось, мы могли лишь догадываться…

Петер вдруг ощутил жуткую усталость. Вот она, оборотная сторона работы полицейского: редко удается побеседовать о легких, беспроблемных людях…

– Сколько она прожила у вас? – спросил он.

– Два года. Больше мы не выдержали: она перестала ходить в школу, постоянно где‑то пропадала без объяснений. Занималась противозаконными делами – продолжала красть, курила марихуану.

– Встречалась с молодыми людьми?

– Разумеется, но нас она ни с кем не знакомила.

– Что за информацию скрыли от вас перед удочерением? – нахмурившись, спросил Петер.

Биргитта как‑то сжалась.

– Что она изначально была удочеренной, – ответила она спокойным голосом.

– Простите?

– Женщина, о которой шла речь в отчете социальной службы, не была биологической матерью Моники. Она просто ее удочерила.

– Но как же власти могли дать ей разрешение на удочерение?! – потрясенно воскликнул Петер.

– Проблемы у приемной матери Моники начались, как и сказано в отчете, после того как погиб ее супруг. Точнее, все наверняка началось намного раньше, но до этого она жила нормальной, обыкновенной жизнью – дом, работа, машина… Падение оказалось стремительным.