Ян все худел и тосковал, пока не наступило Рождество. К тому времени он полностью обессилел.

— У него запущенная чахотка, — сказал доктор. — Дольше пары месяцев не проживет.

— Но он должен жить! — всхлипывала его мать, мучимая угрызениями совести. — Должен, о господи, он должен жить!

И внезапно пробудившаяся материнская любовь сотворила чудо. Умелый врач делал все возможное, но именно мать спасла Яну жизнь. Она не отходила от него ни днем, ни ночью; вызнала, что он любит, и пыталась всячески угодить ему. Она молилась у его постели и часто просила у Бога прощения за то, что не обращала на сына внимания. Так Ян впервые познал материнскую любовь. Почему раньше он был матери безразличен, Ян так и не понял. Она просто была переменчива в чувствах и настроении, но теперь наконец заметила и его одаренность, и целеустремленность, и серьезность, и стойкость.

XIII. Рысь

К концу зимы Ян снова окреп. Теперь он использовал свое внезапно приобретенное положение маминого любимца, чтобы доставать книги. Библиотекарь, человек широкого кругозора, ведущий собственную войну за умы, заинтересовался им и дал ему несколько книг, которые он сам бы не раздобыл.

Наиболее важными из них были «Орнитология» Вилсона и «Об индейцах для школьников». Они походили на родник, внезапно забивший в пустыне и дающий ей живительную влагу.

В марте Ян быстро поправлялся. Теперь он мог долго гулять и один снежный день полностью провел вне дома вместе с собакой брата. Они взобрались на холм. Воздух был свежий, бодрящий, Яну шагалось неожиданно легко, и, хотя сначала у него такого намерения не было, он отправился по направлению к Гленьяну. Заметив, куда идет, он, впрочем, не свернул, влекомый давнишней своей любовью к этому месту. Тайная тропа теперь, когда деревья стояли голыми, выглядела не столь уж тайной, но лощина показалась ему такой же родной, как и раньше, когда он вышел на более широкое место.

И тут он увидел на снегу четкий и совершенно свежий след. Он был пяти дюймов в ширину, достаточно велик для медвежьего, но отпечатков когтей или подушечек пальцев на нем не было. Шагал неизвестный зверь не очень широко, и следы были слишком неглубоки для медведя.

Отпечатки пальцев можно было разобрать, так что Ян видел, в какую сторону шло неведомое животное. Он пошел туда же. Собака с беспокойством обнюхивала след, но не выражала особого желания идти по нему. Ян с неохотой миновал развалины своей хижины, такие заметные теперь, когда листва опала, и сердце его заныло. Следы вели дальше, вглубь лощины, и, увидев, что неведомый зверь перешел ручей по бревну, Ян с уверенностью заподозрил в нем рысь. Пес по кличке Ловец умел отменно лаять, но был трусоват, поэтому плелся позади Яна, принюхиваясь к четкому следу, но категорически отказываясь бежать вперед.

Нескончаемая цепочка следов заворожила Яна, и когда он дошел до места, где зверь без какой-либо видимой причины прыгнул футов на десять-двенадцать, то окончательно убедился, что наткнулся на рысь, однако любовь к приключениям гнала его вперед, хотя у него не было с собой ни палки, ни ножа. Он нашел похожую на неплохую дубинку сухую ветку в пару футов длиной и пару дюймов толщиной и двинулся дальше. Пес же вообще не хотел следовать за ним, он постоянно отставал, и через каждую сотню ярдов его приходилось звать.

Наконец они забрались в дремучий хвойный лес в верхней части лощины, и Ян услышал звук, словно бы басовитый кот подзывал приятеля: «Мяу! Мяу! Мяу-ау!» Ян замер.