Все это время вольер как следует не чистили, только выгребали грязь длинным скребком, и однажды утром Бонэми заявил: «Я должен войти и прибраться там».

Хозяин зверинца принялся отговаривать его: «Это опасная зверюга. Если она вцепится тебе в шею, считай, что ты покойник».

Но он все-таки вошел. Джинни вскочила со своего насеста и начала, как обычно, фыркать, подпрыгивать и почесывать ребра. Все время работы он искоса поглядывал на нее и не переставал говорить, и ничего страшного не случилось, но хозяин снова предупредил его: «Будь осторожен, иначе она достанет тебя! Я не отвечаю за последствия, если ты еще раз зайдешь туда!»

Однако теперь все уже зависело только от времени и терпения: он часто навещал ее, обращался с ней с неизменной мягкостью, тихо разговаривал и каждый раз угощал каким-нибудь лакомством, и постепенно она перестала сердиться, привыкла к его присутствию, затем место привычки заняло любопытство, которое в свою очередь сменилось привязанностью.

«Никогда не забуду тот день, когда она позволила почесать себе затылок прутиком, — признался потом он. — Я чувствовал такую гордость, словно только что ударом навылет выиграл кубок по бейсболу».

Она научилась ждать его прихода, и не прошло и месяца, как Джинни и Бонэми стали добрыми друзьями. Он оказался прав: нужно было всего лишь дать ей возможность проявить свой чудный нрав и необычайную сообразительность. Даже в приступах самой дикой ярости она не поранила ни одну из маленьких обезьян. Она никогда не пугала женщин и детей, а норовила наброситься только на мужчин. Но теперь Джинни примирилась и с ними, за исключением Кифи, которого она по-прежнему ненавидела, а также моряков, чья одежда мгновенно приводила ее в ярость.

Дружба Джинни и Бонэми крепла с каждым днем, теперь она выбегала ему навстречу, а если он проходил мимо, не замечая ее, начинала подпрыгивать на четырех лапах, почесывать ребра и обиженно ворчать: «Эр-р, эр-р». Она заметно окрепла и все чаще радовала его своим острым, как шипы ежевики, умом.

Смотритель частенько отмечал, что смекалки у нее «больше, чем у некоторых знакомых мне людей». Обретя новую жизнь и поправив здоровье, избавившись от постоянного страха и жестокого обращения, Джинни день ото дня становилась все веселее. Она научилась множеству трюков, отчасти благодаря живому уму, отчасти — прекрасной физической форме. И удивительное дело, по сути своей она оказалась нежным, любящим существом. Как уверял Бонэми, Джинни превратилась в лучшую из всех обезьян, каких он приручил за свою жизнь. Она привлекала даже больше публики, чем лев. Она могла переманить к себе зрителей, собравшихся возле слона, надолго удерживая их внимание, и, похоже, гордилась этим совсем по-человечески. Во всем зверинце не было животного, о котором служители вспоминали бы чаще, чем о Джинни. Они окончательно убедились, что именно она «делает кассу», когда в зверинце ввели особый день для школьников.

Душа обезьяны

Прошло не больше трех месяцев после появления Джинни, и, хотя ее не очень дорого оценивали в торговых каталогах, никто уже не сомневался, что именно она стала любимицей старшего смотрителя. И вовсе не из-за одной лишь гордости укротителя, превратившего разъяренную фурию в «милейшую обезьяну из всех, каких я только видел», а еще и потому, что в глубине ее темных глаз таилась почти человеческая душа, живая и ранимая, и каждое утро по дороге в контору Бонэми первым делом неизменно навещал Джинни.