Джинни стонала в углу вольера. Один из служителей хотел помочь ей, но к обезьяне, казалось, вернулась вся ее прежняя дикость, и он так и не осмелился подойти. Бонэми поспешил к двери вольера, но тут появился хозяин и остановил его: «Не советую подходить к ней сейчас. Ты же знаешь ее нрав».

Да, Бонэми знал это лучше, чем кто-либо другой, но все-таки прошел за решетку.

Джинни сидела в углу, прижав лапу к ране в паху. Она негромко постанывала и свирепо смотрела на собравшихся вокруг, словно вспомнив былые времена. При его приближении она угрожающе фыркнула, но Бонэми наклонился к ней и заговорил: «Ну же, Джинни, не упрямься! Я хочу помочь тебе. Разве ты не узнаешь меня, Джинни?»

Наконец Бонэми добился своего, и она не стала сопротивляться, когда он взял ее на руки и осмотрел рану — небольшую, но глубокую и очень болезненную. Старший смотритель промыл рану антисептиком и заклеил пластырем. Джинни еще немного постонала, а затем притихла. Когда Бонэми вышел, она на свой обезьяний манер попросила его остаться, жалобно подвывая: «Эр-р, э-рр». Но он должен был вернуться в контору.

Наутро ей не стало лучше, к тому же она содрала пластырь. «Плохая Джинни, плохая», — отругал ее Бонэми. Она прикрыла глаза лапой и позволила наложить новый пластырь, но тут же принялась сдирать его, как только смотритель повернулся спиной. Он снова бранил ее до тех пор, пока вид у Джинни не стал виноватым или же испуганным. Однако, когда он в следующий раз зашел в вольер, пластыря на месте опять не было.

Теперь Бонэми приходил проведать ее по два раза в день, но она все так же стонала в своем углу, прижав лапу к животу. Когда он гладил ее, Джинни радовалась и тихонько подвывала «Эр-р, эр-р». Однако рана ее никак не заживала, а наоборот, опухла, воспалилась и временами кровоточила, и с каждым днем обезьяне становилось все хуже. Это была невыносимая сцена, когда Джинни, не прекращая стонать, прижималась к Бонэми всем телом и на свой обезьяний манер просила его остаться. Но она не подпускала к себе никого другого, и смотритель ломал голову над тем, как совместить заботу о ней с другими своими обязанностями. Наконец он нашел выход. Хозяин заявил, что Бонэми «сам обезумел», однако тот не отказался от своей идеи. Он взял Джинни на руки и отнес к себе в контору, а она, как ребенок, обхватила лапами его шею. Бонэми усадил обезьяну в кресло и укутал в шаль, и она, не отрывая глаз, смотрела, как он работает за столом. Она казалась почти довольной, но время от времени снова принималась со стонами подвывать: «Эр-р, эр-р». Тогда он протягивал руку и гладил ее по голове. Поворчав немного, она успокаивалась.

Но каждый раз, когда ему приходилось выйти куда-то по делам, душераздирающая сцена повторялась. Бонэми чувствовал себя виноватым и постарался переложить на других всю работу за пределами кабинета. Это было крайне неудобно, но он уже понимал, что Джинни долго не протянет, и не хотел лишний раз огорчать свою любимицу. Обычно он делал три перерыва в работе, чтобы немного перекусить, но это означало бы еще три невыносимых сцены в день, и в конце концов еду ему начали приносить прямо в кабинет.

Через несколько дней стало окончательно ясно, что Джинни умирает. Она не могла больше сидеть, ее карие глаза уже не следили за стрелкой часов, которая казалась ей живой, и уже не радовалась, как прежде, когда Бонэми заговаривал с ней. Тогда он повесил для нее маленький гамак рядом со столом. Там Джинни могла лежать, смотреть на него и окликать, когда он забывал про нее. Иногда Бонэми слегка раскачивал гамак, чтобы доставить ей удовольствие. Он должен был вести бухгалтерию зверинца, но ей не нравилось, когда он занимался подсчетами и не смотрел на нее.