Взгляните на протоптанную тропинку от муравейника до озера; от хлева до улья; от мышиного гнезда до хлебного поля; от загона для овец до яблони; от рыбной заводи до черничника; от виноградной лозы до термитника — причудливую, размашистую, скрытную, небрежную, но всегда направленную к цели. Еда, еда, единственное острое желание!

И растущее с каждой новой луной.

Рассеянная, довольная, преображенная, одинокая, невидящая, неприглядная, земная. Одинокая, одинокая и с радостью остающаяся одинокой, словно Агарь, бредущая в преддверии своего самого главного события.

* * *

О, божественный яд; о, святые муки; что было болью и страданием, станет воскрешением и славой!

О, благословенный, давно забытый экстаз, что зарождает жизнь!

О, крошечный предвестник великого деяния!

О, трижды священная молитва неописуемого!

* * *

Я слышал ночью, как она фыркала, принюхиваясь к ветру.

Я видел витой зигзаг следов ее округлых пальцев в лесу и, думаю, узнал дерево, которое она отметила, хотя не знаю, почему она отметила именно его.

О, громадная женщина-медведь, кто подсказал тебе, что зима близко?

И что в шаге развязка, которая превратит твой свинец в золото?

* * *

Огромная поваленная сосна, изрытый берег, случайно вырванный куст, изморозь над снегом, ореол необычайного, замерзающее дыхание — все, все это шепот преданий.

О, я видел их и немного научился читать.

Древнее письменности, древнее речи этот безмолвный шепот.

* * *

Случилось Главное — чудесное событие, которому нет цены. Так же было, когда наш мир отделился от солнца.

Снежно-белые покои блаженства выбраны, и весь свинец превратился в золото. Если бы наши глаза смогли увидеть сияние, горящий нимб вокруг перевернутого пня! Дикие существа различают и считывают эти знаки; лоси поворачивают прочь; охотящийся волк в молчании скользит мимо, сверкая глазами; пичуги замирают, пугаются и держатся в стороне.

Это сияние писали художники средневековья на своих холстах.

Но громадный пень скрывает свои вести; молва гонцов с верхушки сосны еще не прозвучала; ожидание.

* * *

Снег идет, снег идет, кругом мороз и снег. Лес может спрятаться за двумя деревьями, как день может спрятаться за единственным облаком, но все же день предстает здесь во всем своем убийственном блеске. Дневные жители знают эту близость, эту неизбежность конца, который все себе подчиняет.

* * *

Ветер больше не несет лютой стужи, деревья не ломаются с треском от мороза по ночам.

Синица оправляет перышки и поет: «Скоро весна!»

Оседающий снег плачет по своей короткой жизни.

Смуглая мать всего сущего показывает свой лик.

Меха в пещере прибавилось, большое тело обвивает нечто священное — нечто двойное, — вздымается, чутко откликается на зов ветра, зов лесного мира к пробуждению, поворачивается, глядит. Но голоса малышей заглушают все другие порывы, требуют и завоевывают абсолютную преданность любви; мать покоряется, томится и жаждет. Она снова сворачивается вокруг них, чтобы посвятить им всю себя; рабство нежности; стремление к огромной жертве.

Много раз должно подняться солнце, и снег должен покинуть самые глубокие лощины в тени, прежде чем она рискнет их драгоценными лапками.

Есть ли что-то еще столь же мягкое, столь же хрупкое, как эти два округлых и покатых тельца?

* * *

Как она боится увидеть их лапы среди жестокого холода и сырости!

Как бдительно встает между ними и всем, что кажется опасным!

Как готова заслонить от солнца, ветра или дождя!

И когда путь становится неровным и трудным или бег утомляет их пухлые лапки, она охотно прислоняется к дереву и с женской мудростью складывает свои огромные колени, по которым они могут карабкаться и где могут согреться, пока едят.