Но толпе хотелось боя, и Фако, забывший о том, чем обязан Джеку, бросил в бочку через дырку от втулки пучок праздничных петард. «Бах!» — и Джек подпрыгнул. «Бз-з-з! — Бах! — Бабах! — Тр-р-р-р!» — и Джек с изумлением выскочил на арену. В ее центре, приняв величественную позу, стоял бык, но когда он увидел возникшего перед ним медведя, то дважды мощно фыркнул и под аплодисменты и свист отступил так далеко, насколько мог, беря разгон.

Вероятно, две главных черты характера гризли — это быстрота, с которой он придумывает план, и энергия, с которой он воплощает его в жизнь. Еще до того, как бык отошел в дальний конец загона, Джек уже рассчитал самое верное направление. Его свиные глазки в мгновение ока оценили забор — и обнаружили наиболее удобное место для того, чтобы перелезть через него, там, где планки были сколочены крест-накрест. Три секунды — и Джек уже был там, две — и он вскарабкался на забор, одна — и он мчался сквозь бегущую во все стороны толпу, желая добраться до гор так быстро, как только позволят его сильные пружинящие лапы. Женщины визжали, мужчины орали, собаки лаяли; многие рванули к лошадям, которых привязали вдалеке от места боя, чтобы те не нервничали, но у гризли была фора в триста, даже в пятьсот ярдов. Прежде чем из праздничной толпы вырвалась длинная стремительная колонна отчаянных всадников, гризли прыгнул в реку — поток, в который не каждая собака рискнет войти, — и добрался до колючего кустарника на крутом берегу по пути к сосновым холмам. Спустя час постоялый двор при ранчо, с его гадкой цепью, со всеми жестокостями и грубыми людьми, стал делом прошлого, отодвинутый в сторону холмами юности Джека, отрезанный рекой его далекого детства, рекой, выросшей из ручейка, рожденного в соснах Таллака. Это четвертое июля стало великим днем — Днем Независимости для гризли по имени Джек.

VI. Прорванная плотина

Раненый олень мчится по склону вниз, а гризли, которого гонят, — карабкается вверх. Джек не знал этой местности, но был точно уверен, что хочет очутиться подальше от толпы, так что нашел самую каменистую почву и карабкался все выше, выше и выше.

Он шел в одиночестве много часов, поднимаясь все выше, заходя все дальше. Равнина давно скрылась из виду. Джека окружали гранитные скалы, сосны и ягодники, и по пути он ловко обирал ягоды с невысоких кустов — лапами и языком, — но не останавливался, пока не очутился среди валунов, пока послеполуденная жара не пригласила его отдохнуть.

Когда Джек проснулся, стояла темная ночь, но медведи не боятся темноты — их больше пугает день, — и он побрел дальше, ведомый, как и раньше, побуждением подняться выше опасного места; так что в конце концов он добрался до самых высот — до своего родного Таллака.

Джеку досталось не слишком много знаний, которым обычно учат медвежат, но у него были инстинкты и право первородства, которые помогали ему справляться с любыми трудностями, а обоняние отлично направляло его. Так он сумел выжить, а опыт жизни в дикой природе, который не заставил себя ждать, помог его разуму повзрослеть.

Джек не слишком хорошо запоминал события и лица, зато его память на запахи оказалась нерушимой.