— Эй, ты, подвинься! — сказал кто-то сонным голосом, а затем раздалось низкое недовольное ворчание.

Повар подошел так близко, насколько осмелился, и заглянул внутрь. И тот же сонный голос повторил:

— Эй, чего толкаешься, каррамба!

Лишь тогда повар заметил человеческий локоть, который дернулся и кого-то пихнул, а в ответ снова раздалось нетерпеливое медвежье рычание.

Когда солнце поднялось, изумленные зеваки обнаружили, что в медвежьем логове скрывался не кто иной, как пропавший пастух, который в глубине этой пещеры смерти пытался излечить похмелье глубоким сном. Люди попробовали достать его оттуда, но гризли немедленно сообщил, что они смогут сделать это только через его труп. Со мстительной яростью он бросался на каждого, кто отваживался подойти ближе, а когда люди оставили попытки, улегся у входа в логово, охраняя его. Наконец пьянчужка пришел в себя, приподнялся на локтях и, обнаружив, что находится во власти молодого гризли, за спиной у своего стража робко выбрался наружу и сбежал, даже не поблагодарив его.

Приближалось четвертое июля, и владелец постоялого двора, подуставший от своего огромного пленника, объявил, что отпразднует День Независимости грандиозным сражением между «отборным боевым быком и ужасным калифорнийским гризли». Людская молва быстро разнесла эту новость по всем окрестностям. Крышу конюшни сплошь уставили сиденьями, которые продавались по пятьдесят центов за место. Повозку для сена нагрузили до половины и придвинули к загону для скота; оттуда открывался отличный вид, и там места продавали уже за доллар. Старый загон починили, поставили где надо столбы; рано утром первым делом загнали туда быка и дразнили до тех пор, пока он не «надулся», как это называли в тех краях, и не стал чрезвычайно опасным.

Тем временем Джека окружили со всех сторон, «подавили сопротивление» и заколотили внутри бочки. Цепь была намертво скреплена с ошейником, так что последний сняли, раз уж «при нужде будет легко снова привязать медведя, после того как бык с ним покончит».

Бочку подкатили к воротам загона, и все было готово для праздника.

Ковбои, разодетые в лучшие наряды, прибыли со всех окрестностей, а калифорнийские ковбои — павлины среди кур. Они привезли с собой самых красивых девушек, а фермеры и ранчеро приехали за пятьдесят миль, чтобы посмотреть на битву быка с медведем. Там были и старатели с гор, мексиканские погонщики овец, лавочники из Плейсервилля, незнакомцы из Сакраменто — город и деревня, горы и равнины встретились здесь. Повозка с сеном имела такой успех, что прикатили вторую. Места на крыше амбара полностью распродали. Зловещее потрескивание стропил немного стряхнуло цены, но пара крепких подпорок поддержала рынок, и каждый в Белл-Кросс был готов и с радостью ждал великой схватки. Люди, выросшие среди скота, ставили на быка:

— Говорю ж тебе, ничегошеньки в мире не переживет встречи с большим племенным быком, у которого все на месте.

Но горцы стояли на стороне медведя:

— Да ну! Что такое бык рядом с гризли? Веришь или нет, я видал, как гризли перекинул лошадь через Хетч-Хетчи одной левой. Бык! Спорю, во втором раунде он и с копыт не поднимется.

Так они пререкались и делали ставки, пока суровые женщины, стараясь выглядеть поинтереснее, выкаблучивались на все лады — например, изображали испуг, делали вид, что нервничают из-за шума или боятся ужасного зрелища, но на самом деле интересовались им не меньше мужчин.

Все было готово, и хозяин Белл-Кросс выкрикнул:

— Выпускайте, парни! Дом полон, и уже пора!

Фако Тампико умудрился привязать к бычьему хвосту пучок колючего терновника, так что огромное создание буквально отстегало само себя до безумия.

Тем временем бочку Джека вертели, пока он не разбушевался от омерзения к окружающему миру, и тогда Фако по команде начал вскрывать дверь.