Гризли Джек убил первой ночью только одну овцу. В следующий раз он убил две, а после — снова одну, но зато черную, и когда Тампико насчитал всего двадцать девять оставшихся, он без колебаний решил, что теряет овец, — по его прикидкам, уже пропало примерно около сотни.

Древняя мудрость гласит: «Если местность опасна — уезжай». Тампико набрал полные карманы камней и, понося на все лады издержки, которые его стадо понесло и в пути, и вообще, погнал овец прочь оттуда, где, по всей видимости, обитали любители полакомиться бараниной. К ночи он наткнулся на каньон, окруженный высокими стенами, — естественный загон, — и мохнатая, расползшаяся в стороны толпа, спрессованная в плотный войлок под разумным руководством собаки и не слишком разумным — человека, влилась в пролом. У входа Тампико развел костер. В тридцати футах от него начиналась отвесная каменная стена.

Десять миль — для жалкой кучки шерсти это, может, и целый день пути, но для гризли это всего лишь пара часов или чуть больше. Это дальше поля зрения, но вполне доступно для обоняния, и Джек, изголодавшийся по баранине, без труда преследовал свою добычу. Ужин в этот день немного запоздал, но аппетит от этого только улучшился. В лагере все было спокойно, так что Тампико уснул. Проснулся он от рычания собаки, вскочил и увидел перед собой самое ужасающее создание, которое только мог представить: чудовищного медведя, стоящего на задних лапах, по меньшей мере тридцати футов высотой. Собака в ужасе сбежала, но по сравнению с Педро она была сама доблесть. От испуга он не смог даже произнести молитву, которая вертелась у него на языке: «Святые угодники, пусть он заберет всех грешных овец в этом стаде, но сохраните жизнь вашего почитателя», — и опустил голову пониже, поэтому так и не узнал, что видел не тридцатифутового медведя в тридцати футах от себя, но семифутового, стоявшего прямо у костра, отчего его длинная черная тень легла на гладкий камень ущелья. И, растеряв от ужаса все силы, Педро распростерся в пыли.

Когда он поднял голову, гигантский медведь исчез. Мимо промчались овцы — небольшая группа шарахнулась из каньона в ночь, а за ними — медведь обычного размера, без сомнения, детеныш того чудовища.

За несколько месяцев до того Педро забросил молитвы, но впоследствии он уверял своего исповедника, что той ночью погасил все свои долги перед Всевышним, а к утру у него даже излишек образовался. На рассвете он поручил отару собаке и отправился искать сбежавших, зная, что, во-первых, днем опасности гораздо меньше, а во-вторых, что некоторые все равно сбегут. Пропало довольно много овец, и, что возводило это число в квадрат, — с ними сбежали две черных. Как ни странно, овцы не рассеялись, и Педро шел сквозь дебри по их следам чуть больше мили, пока не добрался до еще одного маленького, закрытого со всех сторон каньона. Здесь он и нашел потерявшихся овец — они вскарабкались на валуны и на шпили скал так высоко, как только могли. Педро, довольный, еще полминуты пополнял баланс своего банка молитв, но с прискорбием обнаружил, что никак не сможет уговорить овец спуститься или уйти из каньона. Пара тех, которых он довел почти до выхода, в ужасе прянула назад от чего-то на земле, что при проверке оказалось — да, он клянется в этом! — глубокими свежими следами гризли, тянущимися через каньон, от стены к стене. Овцы снова разбежались так, что их было не собрать. Педро испугался уже за себя, а потому торопливо вернулся к основной отаре.