Джек не слишком хорошо запоминал события и лица, зато его память на запахи оказалась нерушимой. Дворняжку Бонами он забыл, но ее запах моментально вызвал бы у него дрожь старых воспоминаний. Забыл и сварливого барана, но запах его косматых «старых густых бакенбардов» тут же наполнил бы его ненавистью и злобой; и однажды вечером, когда ветер донес до Джека насыщенный овечий аромат, ему показалось, что вернулись давно минувшие дни. Он долгими неделями питался только корешками и ягодами, а теперь начал ощущать ту жажду мяса, которая с угрожающей неуклонностью время от времени охватывает каждого хищника, вынужденного надолго оставаться вегетарианцем. И в запахе баранов скрывался ответ. Итак, ночью он спустился с горы (ни один здравомыслящий медведь не станет разгуливать днем), и запах привел его из соснового леса на склоне к открытой каменистой долине.

Задолго до того, как Джек туда добрался, он заметил любопытный огонек. Он знал, что к чему, видел, как двуногие делают такой же возле ранчо, полного злых воспоминаний и вони, — так что не испугался. Торопливо и тихо он ковылял с уступа на уступ, потому что с каждым шагом овечий запах все усиливался, и, добравшись до уступа прямо над костром, Джек заморгал, пытаясь разглядеть овец. Пахло теперь очень сильно, густо, но никаких овец он не заметил. Вместо этого Джек увидел в долине серую полосу воды, в которой вроде бы отражались звезды, но они не мерцали и не подергивались рябью; из-под полосы доносилось журчание, но не такое, как от ручья.

Звезды лежали плотными группами, жались к костру и больше походили на светящиеся гнилушки, разбросанные по земле, как бывает, когда кто-нибудь разобьет старый пень, чтобы слизать древесных муравьев. Джек в конце концов подошел так близко, что даже его подслеповатые глазки смогли все разглядеть. Большое серое озеро оказалось отарой овец, а фосфоресцирующие точки — их глазами. У костра лежало бревно или какая-то другая низкая неровная штука, которая в итоге оказалась пастухом и его собакой. Не слишком-то приятное дополнение, но овцы расположились вдалеке от них. Джек знал, что у него есть дело только к отаре.

Он подошел совсем близко и понял, что овцы находятся за невысокой оградой из колючего кустарника, но какими крохотными они выглядели по сравнению с большим и ужасным бараном, которого Джек смутно помнил! На него нахлынула жажда крови, он смел ограду прочь, ворвался в толпу овец, которые, перепугано топоча и блея, бросились от него врассыпную, прижал одну из овец к земле, схватил и, развернувшись, поковылял обратно в горы.

Овцевод вскочил на ноги, выстрелил, а собака с громким лаем помчалась вокруг плотной массы овец. Но Джек исчез. Пастух удовольствовался тем, что сделал два или три выстрела, истратив все имевшиеся у него патроны, и начал читать молитву.

Это был первый баран Джека, но далеко не последний. С тех пор каждый раз, когда ему хотелось баранины — а это стало насущной потребностью, — Джек вспоминал, что нужно шагать по хребту, пока нос не скажет ему: «Повернись и иди», потому что обоняние в медвежьей жизни — это вера.

VII. Паводок

Педро Тампико и его брат Фако занимались овцами не ради каких-то сопливых сантиментов. Они не возглавляли шествие своих ненаглядных, размахивая посохами, словно дирижерскими палочками, и не взывали к их эстетическим чувствам, наигрывая на флейтах и стуча в бубен. Вместо того чтобы вести отару с помощью каких-то символов прошлого, они гнали их, пользуясь попавшими под руку камнями и дубинками. Они были пастухами того типа, который следует называть «погонщиками», а не «пастырями»; они рассматривали своих подопечных не как любимых и любящих последователей, а как наличные на ножках; каждая овца стоила доллар. О них заботились лишь так, как люди заботятся о деньгах. И пересчитывали после каждой тревоги или дня пути. Трудно пересчитать три тысячи овец, а для погонщика-мексиканца это и вовсе невозможный труд.